Вы не вошли.
- Темы: Активные | Без ответов
#1276 Re: Садизм (Sadism) » Кол » 08.10.2008 11:52:24
К своему удивлению вдруг обнаружил отсутствие этой тематики в данном разделе. Хотелось бы узнать у Почтенной публики как они относятся к инквизиционизму.....
PS/ Иногда очень сожалею , что родился в 20-м веке, а не 4-5 веков до этого, ибо всегда любил ведьм (впрочем и продолжаю их любить):)
Ну чем не инквизиция http://www.pokazuha.ru/view/topic.cfm?key_or=868624
#1277 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » 12 половых заповедей пролетариата » 08.10.2008 11:22:26
- Serge de K
- Ответов: 3
![]()
http://www.pokazuha.ru/view/topic.cfm?key_or=870917
PS. Особо прошу обратить внимание на п.11
Кжись, это про нас
Жаль,что в 1924 г. я не владел еще грамотою:(
#1278 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » "Революция" (глава из произвведения Д.Ю.Рюмина) » 08.10.2008 11:09:15
- Serge de K
- Ответов: 0
Одна из глав фантастического произведения Дмитрия Юрьевича Рюмина "Революция"
XLVIII.
трудовой лагерь N 12
Новая Россия
Свободная Республика Тихонов
дата неизвестна
"Сегодня в нашем лагере будет дискотека:
пулемётчик Ганс получил два новых диска"
из коллекции чёрного юмора
Номер Двенадцать-Тридцать шесть Дробь Сорок восемь оглянулась ук-радкой и распрямила исполосованную спину. Усталые мышцы отозвались бо-лью, заставив её поморщиться. Солнце почти достигло зенита, щедро поливая землю своими лучами. Это было хорошо: значит, через час или около того, ког-да жара станет совсем невыносимой, скомандуют перекур и принесут поесть. И воды. Номер 1236/48 смахнула ладонью пот со лба и провела влажными паль-цами по пересохшим и потрескавшимся губам.
Перехватив поудобнее лопату, она вогнала её в рыхлую каменистую зем-лю, всем своим весом навалившись на черенок. Если она будет хорошо рабо-тать, ей дадут целую кружку воды, думала Номер 1236/48. Не разгибаясь, она выбросила ещё одну порцию земли на окружающий яму вал, и ударом заскоруз-лой босой пятки снова вогнала лопату в землю. Когда-то давно, когда её ступни ещё не успели огрубеть, такой способ копания причинял ей боль. Иногда нога болела так сильно, что Номер 1236/48 едва могла дойти до барака. Теперь - нет, теперь она привыкла.
Капли пота срывались с лица и груди и падали под ноги. Ещё одна пор-ция земли вылетела из ямы. Номер 1236/48 представила, как положит лопату и пойдёт под тент, и ей стало хорошо. Кружка воды, думала она, целая кружка воды. Три глотка она сделает сразу, едва в её руках окажется это сокровище. Ос-тальное она допьёт потом, после того, как съест свою порцию каши. Потому что после каши всегда хочется пить. Да, именно так она и поступит.
Слипшиеся сосульками от пота и грязи волосы лезли в глаза, и Номер 1236/48 время от времени встряхивала головой, чтобы отбросить их. Когда-то у неё не было волос. Всех новых заключённых в лагере остригали наголо, и её то-же. Не только голову - ещё ей обрили подмышки и лобок. Так же, как и всем остальным. Поначалу ощущение отсутствия волос было странным и непривыч-ным. Потом она даже нашла своеобразные преимущества в этом. Но так было недолго: через некоторое время её голова и другие места, где раньше росли во-лосы, покрылись колючей щетиной, которая со временем превратилась в насто-ящие волосы. Должно быть, времени прошло немало, потому что теперь низ живота Номер 1236/48 украшали густые курчавые заросли, а на голове пряди волос спускались ниже мочек ушей.
Она не знала сколько времени провела в этом лагере. Дни были похожи один на другой - однообразная тяжёлая и тупая работа, прерываемая короткими периодами кормёжки. В лагере не было ни часов, ни календаря. Номер 1236/48 точно знала, что прошло не меньше двух месяцев, потому что за время её пре-бывания в лагере у неё дважды шла кровь между ног. Это был единственный доступный ей эталон времени, но и он был неточен. Из прошлой, до лагеря, жизни Номер 1236/48 помнила, что тяжёлая работа и скудная кормёжка способ-ны изменить этот цикл, а то и вообще прекратить его.
Та, прошлая, жизнь казалась ей почти нереальной. Жизнь, в которой не было изнуряющего каждодневного труда и побоев, в которой можно было, придя домой, наесться до отвала и спать, сколько угодно или вымыться дочиста в ванне с горячей и холодной водой для Номер 1236/48 стала смутным, полуза-бытым воспоминанием. В лагере было совсем по-другому. Жили по-скотски - мужчины и женщины в одном бараке. Хотя Номер 1236/48 не помнила, чтобы они хоть раз занимались друг с другом тем, чем занимались мужчины и женщи-ны на воле. И дело здесь было не только в неизменных добавках брома в еду. Просто после восемнадцати или двадцати часов изнуряющего труда на жаре сил у людей оставалось ровно столько, чтобы доплестись до нар и рухнуть на них без чувств.
Заключённых кормили три раза в день - миска безвкусной каши и кружка воды на человека составляли весь их рацион. Иногда их выводили в баню - по-лутёмное помещение с облицованными кафелем стенами, полом и потолком. Процесс мытья был простым и недолгим - людей строили в шеренгу и полива-ли из брандспойта тугой струёй пенящейся вонючей жидкости, разъедавшей свежие раны и заставлявшей слезиться глаза. Номер 1236/48 отнюдь не чувство-вала себя чище после этой процедуры.
Жара становилась совсем одуряющей. Как и другие зэки, Номер 1236/48 спустила с плеч свой комбинезон, завязав рукава вокруг талии и оставшись го-лой по пояс. Прошедший мимо охранник вытянул её по спине нагайкой - не-сильно, а так, просто, чтобы не расслаблялась. Номер 1236/48 продолжала ко-пать в прежнем размеренном ритме, успев "случайно" запустить очередной порцией земли охраннику повыше колен. Нагайка рассекла воздух в нескольких сантиметрах от её лица. Номер 1236/48 не обратила на это внимания. Просту-пок, который она только что совершила, не стоил того, чтобы за него наказы-вать.
Охранники не были особенно жестоки в обращении с зэками. По крайней мере, охранники-мужчины. Женщины - другое дело. В лагере их было немного, человек десять. К счастью для заключённых, они почти не заглядывали в бараки и рабочую зону. Точнее, их посылали туда очень редко, в основном в наказание. Обычно охранницы не отходили далеко от карцера. Номер 1236/48 слышала разные истории об этом месте.
Любимым занятием охранниц было издеваться над попавшими в карцер зэками. Сами они были все, как на подбор, жирные и уродливые. Должно быть, поэтому они не смогли найти себе место на "гражданке" и подписали контракт с Республиканской Службой Безопасности. Здесь, в лагере, им нашли хорошее применение. Они сторожили карцер и приводили в исполнение другие наказа-ния, накладываемые на зэков. Они были законченными садистками. Поэтому зэ-ки их и боялись.
Номер 1236/48 попала в их руки только один раз, в самом начале своего пребывания в лагере, после того, как попыталась бежать. Это стоило ей четырёх выбитых зубов и исполосованной кнутом спины. Номер 1236/48 тряхнула голо-вой, отгоняя неприятные воспоминания. В тот день её избили до полусмерти, а потом на несколько часов, показавшихся ей вечностью, оставили висеть на пы-точной раме. Когда её сняли, Номер 1236/48 была уже без сознания. После этой экзекуции она отлёживалась в бараке несколько дней, и никто не верил, что она выживет, потому что её раны воспалились, а из отложенных в них мухами яиц вывелись личинки. Но она выкарабкалась.
Номер 1236/48 продолжала копать. В прошлой, до лагеря, жизни, она слы-шала, что иногда узников в подобных местах загружали заведомо бессмыслен-ной, но тяжёлой и однообразной работой, чтобы довести их до состояния полу-животных, неспособных ни поднять бунт, ни убежать. Здесь было не так. Новые русские использовали труд военнопленных и политзаключённых - а именно они и были узниками Двенадцатого и всех остальных лагерей - для строитель-ства укреплений вокруг своих городов и баз. Они знали, что, несмотря на по-мощь Дэвиона, война может растянуться на долгие годы и готовились к обороне всерьёз.
Охранник ещё раз хлестнул её нагайкой и приказал кончать работу и вы-бираться. Подошло время перерыва. Номер 1236/48 послушно вогнала лопату в землю и полезла из ямы наверх.
- Хорошая девочка, - охранник потрепал её по плечу.
Номер 1236/48 заставила уголки своих распухших и потрескавшихся губ приподняться в подобии улыбки. Этот охранник был, кажется, неравнодушен к ней, хотя Номер 1236/48 и не понимала, чем она могла его привлечь. Раньше - до того, как попасть в лагерь - она была красивой. По крайней мере, ей так го-ворили. Но тяжёлый физический труд и плохая кормёжка согнали с неё лишний жирок, и нелишний - тоже, превратив молодую женщину в обтянутый кожей скелет. От постоянного пребывания на солнце её кожа стала вначале красной, а потом - тёмной, почти чёрной, и на этом фоне выделялись белёсые полосы шра-мов. Определить цвет отросших волос было невозможно из-за пыли и грязи. За-то под кожей отчётливо проступали очертания рёбер, ключиц и лопаток.
Зеркала у неё не было, но иногда Номер 1236/48 пыталась разглядеть своё лицо в кружке с водой. Она знала, что щёки у неё ввалились, губы потрескались и распухли, а под глазами легли тёмные круги, и что лоб её пересекает шрам, полученный, когда на неё упала металлическая балка. Обуви зэкам не полага-лось, и от постоянной ходьбы босиком подошвы Номер 1236/48 превратились в одну сплошную мозоль. Мышцы на её руках стали твёрдыми, как миомерные тросы, исхудавшую талию теперь можно было обхватить двумя ладонями, а груди отвисли.
-- Пошли, - охранник ткнул её нагайкой между лопаток. - Стой.
Он порылся в карманах и протянул ей половину солдатского пищевого брикета, завёрнутую в обрывок газеты.
-- Съешь, когда вернёшься, - сказал он.
Номер 1236/48 с благодарностью кивнула. И, спрятав подарок за обвязан-ный вокруг пояса рукав, направилась к навесу, где зэкам раздавали их порции баланды. Проработав несколько часов, она проголодалась, но устала не сильно. Рытьё ям и траншей было не худшим вариантом работ. Потом, через несколько дней, здесь будут прокладывать кабели, устраивать дзоты и ставить бетонные столбы, промежутки между которыми оплетут колючей проволокой. Это будет уже тяжелее, Номер 1236/48 знала по собственному опыту. Но хуже всего рабо-тать в каменоломнях, добывая камень для строительства стен и укреплений. Но-мер 1236/48 была несколько раз и там, когда надо было привезти камни сюда. Постоянно в каменоломнях работали зэки из Девятого лагеря. И мёрли они там, как мухи.
Сидя на корточках с миской в руках, она позволила себе расслабиться. Не намного - Номер 1236/48 слишком хорошо знала, что другие зэки могут отнять у своего зазевавшегося товарища по несчастью его порцию. С ней такое случа-лось несколько раз. Пока однажды Номер 1236/48 не вцепилась обидчику в гор-ло. В тот раз охранники просто стояли и смотрели на дерущихся и ещё заключа-ли пари. Противник был сильнее нее, и отступать не собирался. Номер 1236/48 сломала ему шею. Если бы охранники доложили об этом инциденте, её наверня-ка ждал бы карцер. Но они не стали докладывать. Только нагайками отхлестали, зато на следующие сутки позволили ей отлежаться в бараке. Один из них даже принёс ей из столовой хлеб с маслом. Номер 1236/48 казалась тощей и слабой, в то, что она победит, никто не верил, поэтому поставивший на неё охранник вы-играл почти полторы своих недельных зарплаты. И решил, что за это она заслу-живает маленького поощрения.
Возможно, они были бы иного мнения о её шансах, если бы знали, кто она такая. Номер 1236/48, которую когда-то звали Кейтлин Келл, усмехнулась при этой мысли. В этом случае её точно отправили бы в карцер. Бывшие бойцы Народной Армии и особенно Интербригад в лагерях находились под особенно пристальным надзором. Их чаще наказывали, их отправляли на самые тяжёлые работы, большинство из них уже закончило жизнь на каменоломнях Девятого лагеря. Аресские конвенции для новых русских были пустым звуком.
Кейт повезло - если, конечно, то, что с ней случилось, вообще можно бы-ло назвать везением. После того, как полпред Дэвиона, похожий на Галена Кок-са, исчез, её отправили по этапу в ближайший трудовой лагерь вместе с взяты-ми в Каховке военнопленными и политическими. Должно быть, её эсбэшники зачислили в последнюю категорию. Кейтлин и в самом деле не производила впечатления грозного бойца, а обстоятельства её пленения дэвионовский пол-пред унёс с собой - скорее всего, в могилу. Он так и не успел сообщить Морга-ну Келлу о судьбе его дочери.
Кейтлин Келл никогда не была тепличным растением. Она сумела приспо-собиться к жизни в лагере. Вначале она хотела убежать. Потом решила просто выжить. Затем начала бороться.
Попытка бегства не удалась. В группе нашёлся стукач; когда их взяли, все указали на Кейт, как на инициатора побега. Это было не совсем верно. Но зато её неудавшиеся соучастники получили куда меньшее наказание. После этого случая Кейт уже готова была принять извечный тюремный принцип "не верь, не бойся, не проси", но некоторые из узников пришли ей на помощь. Без этого она не смогла бы остаться в живых. Со временем Кейт поняла, что она не одинока. И что даже здесь, в лагере, можно продолжать борьбу.
В Двенадцатом лагере существовало своё подполье. Так же, как и во мно-гих других. Во всяком случае, Кейтлин очень хотелось в это верить. Эта вера да-вала ей призрачную надежду, что всё может измениться.
Подполье не занималось подготовкой побегов, потому что бежать здесь всё равно было некуда. Точно также не имел смысла и саботаж, по той простой причине, что саботировать рытьё траншей и строительство укреплений на прак-тике было почти невозможно. На производстве, скажем, мехов, опытный вреди-тель способен периодически выдавать на конвейер бракованные детали, из-за чего целые модули будущей боевой машины станут неработоспособны. А что можно сделать тут? Не выполнить указанную надсмотрщиком норму? За подоб-ные вещи заключённым снижали пайку и били кнутом, так что это был верный способ умереть. Не более чем.
Поэтому единственным смыслом существования подпольного комитета в лагере была подготовка восстания. Разумеется, это было опасно и - Кейтлин от-давала себе в этом отчёт - практически безнадёжно. Подпольщики прекрасно понимали, что в случае успеха их, скорее всего, ждёт гибель, когда правительст-во подтянет к лагерю войска. То же самое ждало их и в случае провала, хотя в этой ситуации смерть будет куда более мучительной, чем от полученной в бою пули или осколка снаряда. Но, оставаясь в лагере, они всё равно были обрече-ны. Некоторые могли прожить дольше, некоторые - меньше, но на свободу не выйдет никто. И смерть воина лучше смерти раба. Эту мысль подпольщики сделали своим девизом.
В Двенадцатом лагере находилось около трёх тысяч человек - мужчин, женщин и подростков обоего пола. Запущенная с началом гражданской войны машина репрессий набирала обороты; всё чаще вместе с арестованным комму-нистом или "сочувствующим" в лагерь отправлялись и члены его семьи. Собст-венно, трудовые лагеря на Новой России давно уже превратились в концентра-ционные, только в полосе между Петрополем и Санкт-Николайбургом их набра-лось уже около пятидесяти. Простой подсчёт показывал, что общее число за-ключённых в них должно составлять около полутораста тысяч человек. Впечат-ляющая цифра для планеты с пятидесятимиллионным населением.
Звук гонга заставил её вздрогнуть. Охранники уже разгоняли заключён-ных на работы, выкрикивая команды и пинками подгоняя зазевавшихся. Номер 1236/48 лихорадочно допила через край последние капли баланды и сжалась в комочек, когда над её ухом свистнула нагайка. Неловкое движение босой ступни опрокинуло стоящую на земле полупустую кружку, и вытекшая их неё вода уш-ла в песок. Новый удар ожёг её плечи, Номер 1236/48 почувствовала, как вдоль позвоночника поползла тёплая струйка крови.
-- Чего расселась, сука?! - услышала она грубый женский голос.
Обутая в тяжёлый, подбитый железом юфтевый ботинок нога врезалась ей в солнечное сплетение, и у Номер 1236/48 перехватило дыхание. Она скорчи-лась на земле, подтянув колени к животу и пытаясь вдохнуть, открывая рот, как вытащенная из воды рыба. Плеть снова свистнула в воздухе, располосовав ей согнутую в локте руку, которой Номер 1236/48 пыталась прикрыть от ударов лицо. Охранница нависла над ней бесформенной жёлто-коричневой - цвета ар-мейского камуфляжа - глыбой. Она вновь пнула свою жертву ногой, целя в пе-чень, но попала немного выше, и Номер 1236/48 услышала треск ломающихся рёбер. В этот момент её дыхание восстановилось. На первом же вдохе грудную клетку пронзила острая боль, заставившая девушку застонать.
Этот стон ещё больше завёл охранницу. Нагайка в её руке описала корот-кую дугу, обрушившись на голову и плечо Номер 1236/48, разодрав ухо и оста-вив ещё несколько кровоточащих ран. Номер 1236/48 поняла, что сейчас её за-бьют до смерти. Ещё несколько ударов, и она уже не сможет подняться. Изби-вавшую её женщину не интересовало качество работы или совершённые узни-цей проступки. Она получала удовольствие от самого процесса битья и останав-ливаться не собиралась.
Номер 1236/48 извивалась в пыли, пытаясь увернуться от ударов. Хотя с момента подачи сигнала об окончании обеда не прошло и минуты, ей казалось, что избиение растянулось на несколько часов. Боковым зрением она заметила, что вокруг начала собираться толпа. Охранница ударила её снова, на этот раз по бедру, нагайка разодрала грубую ткань зэковского комбинезона, кожу и плоть.
И Кейтлин Келл, до этого момента затаившаяся где-то в глубине подсозна-ния Номер 1236/48, начала действовать. Мгновенно подобравшись, она вскочи-ла на ноги и прыгнула на оторопевшую охранницу, вцепившись ей в горло. Та, привыкшая иметь дело с покорными и забитыми жертвами, на какое-то мгнове-ние оцепенела. Но этого мгновения было достаточно Кейтлин, чтобы ударить противницу по глазам и сразу же, пользуясь замешательством женщины, начать её душить. Убийца и жертва поменялись местами. Только теперь убийством за-нялся не палач, а воин, которому важен был не сам процесс отнятия жизни, а его конечный результат.
Охранница ещё несколько раз взмахнула нагайкой, как будто на такой дистанции плеть могла ей чем-то помочь. В ответ Кейтлин ударила её головой в лицо - раз, другой, третий, пока это лицо не превратилось в кровавое месиво. На губах женщины выступила пена, глаза её вытекли ещё раньше, после пер-вого удара Кейт. Она уже догадалась отбросить нагайку и вцепиться Кейт в гор-ло, но её хватка слабела с каждой секундой. Наконец тело охранницы обмякло и отяжелело, расслабившиеся сфинктеры выпустили наружу содержимое мочево-го пузыря и кишечника, распространив вокруг характерный запах.
Разжав трясущиеся пальцы, Кейт огляделась по сторонам. Она второй раз в жизни убивала человека так, голыми руками. Она была вся покрыта кровью, больше своей, чем чужой, но боли, как ни странно, не чувствовала. Столпивши-еся вокруг люди - заключённые и охранники - притихли, они ещё никогда не были свидетелями подобной сцены. Спустя несколько бесконечно долгих мгно-вений один из охранников двинулся к ней, стягивая с плеча автомат.
Если бы он в этот момент, не трогаясь с места, прострочил девушку оче-редью, лавины последовавших затем событий просто не случилось бы. Как мА-ло иногда требуется, чтобы изменить мир...
Босая нога Кейт взметнулась высоко в воздух, жёсткая мозолистая ступня вошла в контакт с шеей охранника, сминая кадык, вгоняя хрящи в трахею. Не-лепо взмахнув руками, солдат повалился на землю. Он был уже мёртв, когда его тело растянулось на земле. Голова на сломанной шее вывернулась под неестест-венным углом. А Кейт, перехватив его автомат, рванула предохранитель и на-правила ствол на толпу. Она выстрелила навскидку, не целясь, вогнав короткую очередь в грудь ещё одного охранника. Кинетической энергии пуль оказалось достаточно, чтобы его тело пролетело метра два или три в образованном расту-пившимися людьми коридоре.
И толпа пришла в движение...
Подполье было немногочисленно. Оно готовило своё восстание несколько месяцев, может быть, даже с первого дня существования лагеря. Оно ждало удобного момента, прекрасно понимая, что таковой момент может не наступить никогда. Или, напротив, начинать можно в любое время, потому что восстание всё равно обречено...
Почему-то эта мысль показалась Кейтлин смешной.
Охранники были вооружены автоматами, но их было мало - всего два де-сятка на четыре сотни работавших на участке зэков. И шок, охвативший их, то-же сыграл свою роль. Раньше они никогда не сталкивались с массовым бунтом узников, и потому оказались не готовы действовать в такой ситуации. Половина из них не успела даже снять оружие с предохранителей.
Толпа быстро смяла солдат. Вооружившись чем попало - киркомотыгами и лопатами, кусками арматуры, отнятыми у охранников нагайками, дубинками и автоматами - заключённые буквально разорвали охрану в клочья. Этот бой в сознании Кейт слился в одну сплошную мешанину криков, ударов и стрельбы. Она сама шла вперёд, била прикладом, изредка стреляла, для экономии боепри-пасов переведя автомат в режим одиночных выстрелов, и смеялась. Её сознание словно расщепилось на две части, и та из них, что спряталась где-то в глубине, отрешённо глядя на происходящее, даже начала просчитывать возможные вари-анты дальнейших действий. А Кейтлин шла вперёд, упиваясь своей местью - местью тем, кто все эти месяцы держал её в лагере, истязал, превратив в то, чем она стала...
Даже когда всё кончилось, она продолжала смеяться. Спрятавшееся где-то в глубине её "второе я" понимало, что это истерика или очень близкое к ней состояние; понимали это и окружавшие её люди. Но никто не отважился подой-ти к этой покрытой кровью полуголой смеющейся фурии...
Один из охранников в окровавленном камуфляже был ещё жив. Он даже пытался ползти, хотя его ноги бессильно волочились по земле. Должно быть, у него был сломан позвоночник. Он полз прямо на Кейтлин и, кажется, пытался что-то сказать. Вот он приподнялся на локтях, завалился на бок - и Кейт увиде-ла, что его живот распорот сверху донизу, и внутренности вываливаются нару-жу. Охватившая девушку истерика прекратилась, когда она узнала этого парня. Это был тот самый молодой солдат, который несколько раз - в том числе и сего-дня - угощал её своей едой и, кажется, даже неумело пытался за ней ухажи-вать...
Она не могла разобрать его слов, но поняла, что он просил. Руки Кейт ме-ханически, словно сами по себе, подняли автомат. Выстрел ей потребовался то-лько один.
PS/ Произведение же здесь http://zhurnal.lib.ru/r/rjumin_d_j/rebellion3.shtml
#1279 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » дяденьки забавляют » 05.10.2008 20:00:58
Печкин) Грустная уж больно история:( Пожалуй нам следует организовать "ветку"
"Приготовьте Ваши носовые платки" (Бертран Блие,pardone, за плагиат), куда будем выкладывать Очень грустные истории
PS. А за историю спасибо)
#1280 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Стихи в японском стиле » 03.10.2008 20:37:59
А этой зимою я вдруг вспомнил одно хокку, написанное ( и опубликованное) семь лет назад
* * *
Кругом тишина .
Спит заснеженный город
Под белым пледом....
PS. Просто я не ожидал, что моя "дшерь" такой прогноз напишет ( повторюсь, семь лет назад)
#1281 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » "Суды на колдовством" (Н.Бессонов) » 02.10.2008 11:43:21
- Serge de K
- Ответов: 0
Если кого то интересует тема инквизиционизма, то вот некоторые выдержки
http://www.inquisition.pp.ru/book.htm
#1282 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Стихи в японском стиле » 01.10.2008 20:14:22
Можеть быть у этого автора не так уж и много тематических танка, но тем не менее стихи хорошие
Нам выпало встретиться у реки
В долине Желтых Ключей
Яшмовой плетью
Чтоб мчаться быстрей
Всю ночь я тебя подгонял
Рассыпалось ожерелье
Слиняли кармин и сурьма
В укусах твой рот
А пышная некогда грудь
В царапинах от ногтей
Рубоко Шо
Ну, а остальное здесь http://ruboko.narod.ru/index.htm
PS.Cредневековая японская графика мне тоже нравится:)
#1283 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Поэзия » 30.09.2008 00:00:20
Чуть-чуть из классики....
Марина Цветаева
«Москве»
Жидкий звон, постный звон
На все стороны – поклон.
Крик младенца, рёв коровы,
Слово дерзкое царёво.
Плёток свист и снег в крови
Слово тёмное Любви
«Одна пешему ходу»
«Вот он, грузов наспинных
Бич, мечтателей меч!
Красоту, как насильник
С ног сшибающий. Лечь!»
«Целовалась с нищим, с вором, с горбачом…»
…Блещут, плещут, хлещут раны – кумачом
Целоваться я не стану – с палачом!
Саша Чёрный
"Ламентации"
В звуках музыки страданье
Бог любви и шёпот грёз
А вокруг одно мычанье
Стоны, храп и посвист лоз.
Иосиф Бродский
"Разговор с небожителем":
"...Боль - не нарушенье правил:
Страданье есть
Способность тел.
И человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом,
То ли её предел
#1284 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Голос молчащих. » 27.09.2008 13:40:04
Жаль поздно, и наверно хорошо
Дуэтом начинать многоголосье.
Надеюсь, шанс представится ещё
Очнутся снова рифм колосья.
Спасибо за представленный мне шанс))
Черкнул б…Вот только Муза задремала…![]()
#1285 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » "Кабинет флагелляции" » 26.09.2008 15:56:59
- Serge de K
- Ответов: 0
Время от времени меня посещает ностальгия по сгинувшему "руспейну". Вот один и рассказиков который удалось сохранить
Кабинет флагелляции.
Автор: Мужик без пиджака.
Маша стояла посреди кабинета в одном лифчике и юбке, пока Галина Николаевна – участковый врач, выслушивала ее стетоскопом. За спиной открылась дверь.
- Сюда нельзя! - рявкнула Галина Николаевна. - Безобразие! И когда уже поставят в кабинет хотя бы ширму, невозможно вести прием!
Дверь мгновенно закрылась. Галина Николаевна закончила выслушивать Машины хрипы и знаком показала ей, что можно одеваться.
- Как только осень, ты каждый месяц на больничном. Маша, ну нужно же лечиться в конце концов! Хорошо, хоть в легких у тебя на этот раз чисто, но этот твой вечный бронхит...
Маша улыбнулась и невинно пожала плечами.
- И ничего смешного! - продолжала нотацию Галина Николаевна. - Ты просто пользуешься тем, что мы с твоей матерью подруги. Но это же твое здоровье, о чем ты думаешь вообще? Вот такой вот сопливкой и будешь ходить все время?!
- И ничего не сопливкой... - протяжно ответила Маша, скорчив смешную рожицу. Ей было всего шестнадцать.
- Но ты же совсем не лечишься! Когда я тебе назначила люголевую смазку, ты сколько раз пришла?
- Ой, оно такое противное!
- Противное? Приятных лекарств не бывает! И вообще, что значит противное, тебе же не язык смазывали, что ты придумываешь?
- Противное, я чуть не вырвала!
- Ну допустим. А ультрафиолет?
- Ага, держать рот открытым по полчаса! Я так не могу.
- Все могут, а ты вот не можешь! - Галина Николаевна хлопнула ладонью по столу. - Все, хватит! Сегодня я тебя не случайно пригласила. Вот прямо сейчас встала и пошла на процедуры!
- Какие процедуры? - испуганно спросила Маша.
- Там увидишь. Вот тебе талончик, 101 кабинет. И только попробуй сейчас пойти домой! С твоей матерью это все согласовано, так что вперед! - Галина Николаевна подошла к Маше и энергично указала на дверь.
- Но я сегодня не готова... морально... - Маша жалостливо посмотрела в глаза Галине Николаевне, но понимания там не нашла.
- Маша! - Галина Николаевна стала грозить ей пальцем. - Я три месяца уговаривала твою мать отдать тебя на флагелляцию! И она наконенец-то согласилась, так что имей в виду – дома ждут результатов! Тебе нужно укреплять иммунитет, а флагелляция подходит для этого как нельзя лучше. Марш! И следующего позови!
Маше ничего не оставалось, как встать и, тяжело вздохнув, уныло поплестись к выходу.
- Следующий! - оказавшись за дверью, Маша сказала это как можно более противным голосом. Забрав со скамейки свою верхнюю одежду (раздевалка в поликлинике уже давно не работала), девушка направилась к лестнице.
Она достаточно часто бывала здесь, чтобы ориентироваться на местности. Маша правильно сообразила, что 101 кабинет должен быть на первом этаже где-то рядом с рентгеновским. Уже несколько лет их всей школой водили туда на просвечивание легких (флю-как-то-там-фия), и Маша хорошо помнила, что рядом был указатель на кабинеты 101-103. Вот только указывал он на перегороженый коридор, в котором вечно шел ремонт. Там даже свет не горел.
Однако на этот раз Маша увидела совсем другую картину. Ремонт явно закончился, коридор отгородили двойными дверями. Светлее, правда, не стало, красная лампа над железной дверью рентгеновского кабинета зловеще мерцала в полумраке. Маше очень захотелось домой.
Впрочем, ослушаться Галину Николаевну и уйти сейчас было бы верхом наглости. Мама вдруг ни с того ни с сего сегодня заставила ее пойти в поликлинику, да еще и серьезным тоном сказала слушаться доктора. Уж если уходить, то придется что-то очень убедительное соврать, да и то потом это все равно вскроется. В таком случае о новом мобильнике не может быть и речи... К тому же мыслей никаких что-то в голову не идет. Может, разве что, талончик потерять? Она как бы случайно обронила его в туалете, пошла за новым, но там какая-то злая бабушка-пенсионерка в платке не пустила ее без очереди к Галине Николаевне. Ммм... не очень-то правдоподобно... ладно, надо пока сходить на разведку.
В отгороженом коридоре было пусто и все так же мрачно. Везде над дверями были лампочки «занят-свободен», надо же, вот что значит после ремонта, еще не успели перегореть. В 102 и 103 было занято и лампочки горели красным светом, а в 101 как назло было свободно. Пришло время на что-то решаться. Интересно, что такое «фла...», черт, как ее там, на «я» заканчивается?
Первое, что увидела Маша, со скрипом отворив дверь, была длинная ширма, закрывавшая обзор всем входящим. К ней скотчем прилепили листок бумаги со стрелкой, указывавшей вправо. Слева хода не было – его закрывал приделанный к стене умывальник, так что между ним и ширмой невозможно было проскочить, не свалив ее. А вот справа располагалась угловая стена, но между ней и ширмой был проход. «Лабиринт какой-то!» - подумала озадаченная Маша. Открытая дверь так противно скрипела потому, что с боков была обита резиновыми уплотнителями.
- Кто там? - из кабинета раздался молодой женский голос. - Заходите и дверь закрывайте.
Маша полностью вошла и потянула за собой тежялую металлическую дверь. Раздался громкий лязг автоматического замка – видимо, язычек у него был очень большим, да к тому же плохо подогнанным. Маше нравилось здесь все меньше и меньше.
Пройдя по стрелке за ширму, она уперлась в стеклянный медицинский шкафчик (ну, точно лабиринт!) и прошла между ним и ширмой, наконец взглянув в середину кабинета. В центре находилась кушетка, рядом с которой стояло несколько довольно странных электрических штуковин, провода от которых были проброшены прямо по полу. По углам виднелись столики и шкафчики с медицинскими принадлежностями. Лампы дневного света на потолке освещали кабинет довольно ярко, хотя окон не было совсем. Не было окон! Жутковато тут... И никого!
Маша чуть не обомлела, когда чья-то рука легла ей на плечо.
- О, новенькая что-ли? Давай-ка талончик. - Медсестра в белом халате и шапочке, из под которой выбивались две тонкие пряди черных волос, смотрела прямо в глаза Маше. Она была высокой и худощавой, довольно длинный нос и острые скулы делали ее слегка мужеподобной. Она смотрела на Машу дружелюбно и с интересом, ее карие глаза блестели.
- А... - Маша никак не могла оправиться от испуга. Наконец в мозгу промелькнула здравая мысль: «Да ну их всех к монахам! Щас еще током начнут лупить... по гландам... шиш тебе, а не талончик!» Немедленно в голове созрел ответ.
- А... я просто так зашла, спросить. Я хочу узнать про фла-фа-фа-цию, вот. - Маша намеренно сказала это как можно менее разборчиво, всеми силами не подавая виду, что даже не знает, как произностся это слово. - Стоит ли тут, или может лучше в центральной городской больнице... У меня папа...
- Ты хотела сказать «флагелляцию»? О! - медсестра расплылась в широкой улыбке, нараспев произнося слова. - Флагелляция! Флагелляция – это... Это.. Давай сюда свой талончик! Родная моя, я таких сказок по пять штук на дню выслушиваю, чтобы ты только знала. Кто-то дверью ошибся, кого-то подружка попросила зайти и спросить который час, а у тебя папа... Та-лон-чик! Бы-стрень-ко! И не смотри туда такими глазами, оно не такое страшное, как тебе кажется.
Маша побелела, а потом покраснела, протягивая злосчастный талон. Медсестра взяла его и направилась за шкаф, из-за которого она и вышла так неожиданно. Шкаф отгораживал небольшую нишу, в которой стояли письменный стол, заваленный ворохом бумаг, и стул.
- Раздевайся! - походя сказала медсестра, глядя в талончик и одновременно разыскивая что-то на столе. - Одежду на ширму развесишь, а ботинки просто оставь на полу.
Маша замялась. Убежать или остаться – все это было одинаково страшно. Сейчас медсестра занята, другого шанса не будет! Но Маша оставалась на месте. «Как же я не люблю все эти лечения-мучения, эти все поликлиники, медсестры... Это все ужас какой-то!» - подумала она.
- Так, карточка есть... Что тут у нас... Чудненько! - медсестра мельком подняла глаза на Машу. - А это что за окаменевшая скульптурная композиция? Мария Васильевна, свет очей моих, раздевайся! В темпе!
- Совсем? - едва слышно спросила Маша.
- Ну да! Я что, неясно выразилась? - с улыбкой проговорила медсестра и, покачав головой, продолжила разбирать каракули Галины Николаевны. Закончив с карточкой и сделав в ней какие-то записи, она снова взглянула на Машу. На этот раз взгляд был весьма строгим.
- Так, ну мне тебя самой раздевать или что?
- А... а мне нельзя, я очень сильно простужена. Вот. - Маша стала усиленно шмыгать носом и кашлять.
- О господи! Ну, если ты хочешь в одежде – пожалуйста, только помнешь ведь все. Гладить это не мне придется, так что смотри сама. Если так, то просто спускай трусики и колготки ниже колен.
- А... зачем это?
- Боже, Марьвасильевна, ты где воспитывалась вообще? Попа твоя нужна. Ну не то чтобы лично мне... - последнюю фразу медсестра сказала весьма игривым тоном.
- Быстренько! - прикрикнула она на Машу.
Маша подчинилась. На этот раз медсестра не отвлекалась на бумажную работу, а пристально следила за каждым Машиным движением.
- Подними юбку. Ну выше же, задери ее наверх, совсем! Еще! Так, теперь повернись спиной... Талию юбки повыше сдвинь. Молнию расстегни или на чем там она у тебя держится и еще повыше. Хорошо... Так, ну запасных трусов я на тебе не обнаружила, так что можешь опускать. А, кстати, был тут такой случай – умора просто! Одна девочка где-то взяла кожаную комбинацию на молнии, надела и специально сломала замок. Ну, приходит, то-се, раздевается – а эту ерунду невозможно снять, там молнию на спине намертво заклинило! Ну я с ней провозилась минут пять, потом говорю: «Милая моя, ну сеанс ты сегодня таки сорвала, но как же ты теперь в туалет пойдешь?» Попадаются такие комические девочки, это все... Слушай, пройди в середину кабинета, не маячь тут. А, да... ботинки ж не забудь снять! Поставишь их прямо где стоишь.
Снимать ботинки со спущенными трусиками было не очень-то удобно. Маша кое-как справилась с этой проблемой и короткими шажками подошла к кушетке. Медсестра вернулась к бумаготворчеству, и Маша с замиранием сердца стала рассматривать хитроумное оборудование вокруг себя. Первое, что она заметила, так это что кушетка не имела изголовья и напоминала, скорее, широкую лавку. Зачем-то в ней на значительном расстоянии друг от друга были сделаны два неглубоких паза во всю ширину. Может быть, в этих местах она могла изгибаться, меняя форму? Ну и кому нужен этот трансформер, зачем? Загадочно. И жестко, очень жестко, такое впечатление, что на голое железо настелили всего один несчастный слой дерматина. Маша много раз в своей жизни соприкасалась с нормальными медицинскими кушетками и всерьез опасалась, что лежать на этой странной штуковине будет не сладко.
Шерстяная юбка «кусалась», и Маша подумала было снова натянуть трусики. Нет, страшно, медсестра рассердится. Может быть тогда подобрать юбку и сесть прямо на кушетку? Это вообще будет наглость и потому еще страшнее. А, ладно... «Скорее бы уже это все произошло!» - подумала Маша.
- Пятьдесят сеансов! Ну это вообще рекорд! Да у меня рука отломится это все расписывать! - громко возмущалась медсестра, делая записи в каком-то толстом журнале. Она явно торопилась, нервно переворачивая страницы.
Маша продолжила неприятное знакомство с жуткими и загадочными штуковинами, которые ее окружали. Прямо перед ней находилась большая прямоугольная тумба, на которой крепился средних размеров светильник. Несколько шарниров позволяли поворачивать его в разные стороны и в разных положениях. Но это было далеко не все, на что был способен этот агрегат – в небольной нише размещалось несколько продолговатых предметов, к которым тянулись не то шланги, не то провода. К одной из штуковин точно тянулся провод, скрученный кольцами, чтобы легче было его растягивать. Эта удобно помещающаяся в руке красно-черная пластмассовая фенечка могла представлять собой... Вот если бы тут был Вовка из параллельного класса, он бы обязательно сказал своим зловеще-гнусавым голосом: «Это паяльник! Его будут засовывать тебе в...» Тогда Маша бы сказала ему, что он дурак (это, кстати, правда) и сильно метнула бы в него чем-нибудь. Было бы не так страшно...
Маша закрыла глаза и тихо застонала. Она дала себе слово больше не смотреть на эту жуткую машину и отвернулась. По другую сторону от кушетки стоял какой-то разобраный механический агрегат. Были видны шестеренки, тросики, колесики, зазубренные рейки и тому подобная железная пакость. Агрегат был довольно громоздкий, больше половины по высоте занимала вертикально торчащая спираль, к которой сбоку было приделано колесо. Спираль была вся грязная от смазки. Никаких штуковин на проводах, которыми можно было дотянуться и сделать больно, здесь вроде бы не было, да и вообще это была какая-то рухлядь. Интересно, зачем она здесь?
Маша заметила на этой машине табличку «ФАШС-П2 Березка (Р)». «Березка! Как прикольно...» - с грустью подумала Маша. От напряжения ей уже хотелось разреветься и вообще девушка была близка не то к обмороку, не то к истерике.
Если бы она осмелилась отойти в угол кабинета и заглянуть под брезентовый чехол, то там она бы обнаружила старшую сестру «Березки» - машину «ФАШС-П4 Дубинушка (П)». Но времени на это не оставалось – раздался звук, который заставил Машу вздрогнуть. Это был шум отодвигаемого стула – медсестра закончила писать и теперь готова была заняться Машей вплотную.
- Тэк-с! - весело сказала медсестра, разминая кисть правой руки. - С писаниной покончено, займемся наконец-то делом. Ну что, настроение бодрое? - обратилась она к Маше.
- Да-а-а-а... - этот жалобный звук неминуемо перерос бы в рев, если бы медсестра не отвлекла Машу неожиданно строгой и серьезной нотацией.
- Значит так. Договоримся сразу – никаких вопросов. «А зачем, а что это...» Никаких вопросов, ты поняла?! Я говорю – ты делаешь! Вставай, живо!
Маша вскочила как ошпаренная. Медсестра бросила на кушетку небольшой кусок клеенки, сложенный в несколько раз, а затем достала из кармана бинт. Он не был стерильным и, видимо, уже многократно использовался, поскольку был заранее надорван для завязывания. Однако бинт был чистым. Маше снова было приказано задрать юбку по самое немогу, так что ее край уже закрывал глаза.
- Надуй-ка живот!
Задержав дыхание на вдохе, Маша почувствовала, как бинт туго ложится вдоль талии повыше пупка. Медсестра довольно долго бинтовала, а потом еще и отошла за какими-то медицинскими принадлежностями, так что девушка чуть было не задохнулась.
- Выдыхай! - сказала наконец медсестра, и засунула на боках под бинт по одному большому валику из марли. Благодаря этому бинт продолжал хорошо держаться на теле. Затем наступила очередь запястий Маши, которые были обмотаны бинтами в десяток слоев.
Медсестра достала из кармана ключ и, вставив его в скважину недалеко от одного из пазов, провернула. Раздался шелчок и из паза выскочила наружу какая-то доска. Она выходила из него вертикально по всей ширине. Маша и не догадывалась, что кушетка, оказывается, так сложно устроена.
Становись коленями на клеенку, лицом туда... - распоряжалась медсестра.
Потом она даже не стала отдавать девушке команды, а просто брала ее за руку, ногу или плечо, и придавала им такое положение, какое считала нужным. Маша старалась расслабиться и не мешать этим магипуляциям, иначе пальцы медсестры из ласковых сразу превращались в злые и до боли сжимали тело, а движения становились сильными и резкими. Однако ее поза получалась все более и более неудобной и девушка то и дело с огромным трудом удерживала равновесие, да к тому же трусики, спушенные до колен, сковывали движения.
Доска раскладывалась на две части и имела круглые отверстия для ног по принципу колодок. Маша почувствовала, как прочно схвачены ее лодыжки этим устройством. Доска из второго паза выдвинулась еще выше и упиралась Маше прямо в лобок. Медсестра долго регулировала ее высоту, а потом жестко закрепила ее поворотом ключа. Ни на секунду нельзя было расслабиться, иначе приходилось бы опираться на эту доску, а это было нестерпимо больно.
- Неудобно... - жалобно простонала Маша, опираясь только на локти и колени, причем бедра были наклонены почти горизонтально. От напряжения в пояснице по ее телу уже шла мелкая дрожь, которая грозила перерасти в крупную и неконтролируемую.
- Я тебе по секрету скажу... - медсестра туго связывала запястья девушки прочным шнуром. Ее тон несколько смягчился, но был уже далеко не тем легким и шутливым, как вначале. - Тебе и не должно быть удобно. Потом поймешь, почему. - сказала она, закончив вязать руки. Конец шнура она продела в металлическую скобу и сильно потянула.
- Ооо-о-ой! - Маше стало совсем не на что опереться. Ей казалось, что сейчас она не выдержит напряжения и переломится пополам. Обратно шнур не вытягивался, хотя Маша и пыталась – в скобе был специальный блокиратор.
- Это еще не «ой»! Вот, локтями обопрись... - сказала медсестра, подсовывая под них кусок мягкой клеенки. Она присела на корточки в головах у кушетки и ее лицо оказалось вровень с Машиным.
- Мы договорились, да? Никаких вопросов... - медсестра ласково смотрела Маше прямо в глаза и приложила палец к ее губам. - Ничего не бойся. Держись... Некоторые мне такие истерики тут закатывают, а ты пока очень хорошо держалась, молодец... Лучше всех! Вот так бы и дальше, лады?
Медсестра встала и снова отошла вглубь кабинета. Теперь Маша уже не могла рассматривать все вокруг и смотрела только прямо перед собой. Дрожь все не утихала.
- Потерпи еще немного, скоро начнем...
Между кулачками Маши и краем кушетки оставалась еще довольно широкая полоса, и медсестра осторожно поставила туда большую круглую биксу, заполненную дезинфицирующим раствором. В ней плавали какие-то блестящие пластмассовые трубки травянисто-зеленого цвета. Затем медсестра зажгла светильник на тумбе, на которой была та страшная фенечка. Маша хотела было закрыть глаза, но это было очень жутко – она пугалась каждого незнакомого звука. Однако пока не происходило ничего страшного - медсестра стала просто протирать проспиртованным тампоном Машины ягодицы.
Девушка стала рассматривать странные трубки в ванночке, чтобы как-то отвлечься. Они были скручены в кольцо, и если их выпрямить - длинные, почти метр. И тонкие – врядли толще, чем макаронина. Маше однажды засовывали какую-то трубку в нос, но... зачем тогда было попу оголять? Просто сделать укол? Загадочно... И почему они такие длинные? Одну из трубок медсестра взяла и та мгновенно распрямилась, брызнув Маше в лицо каплями дезинфицирующего раствора. Послышались металлические щелчки, лязгание и тихие ругательства медсестры. Время невыносимо тянулось и ничего не происходило. Маша вся уже истомилась, а мучительная поза, в которую непонятно зачем поставила ее медсестра, ей изрядно надоела. Страшно! Но хоть что-то, наконец, должно произойти!
Каково же было удивление Маши, когда медсестра прошла к столу, боком уселась, закинув ногу за ногу, и достала книгу в мягком переплете, явно собираясь ее читать. Мало того, она еще где-то раздобыла плеер и одела наушники. Вот это да! У Маши уже судороги сводили тело, а медсестра тем временем щелкала кнопками своего плеера. Но перед тем, как начать чтение ужастика с вампирами на обложке, она нажала кнопку на громоздком пульте, приделанном к стене.
Где-то слева неожиданно громко и хрипло взревел мотор. Через несколько секунд его звуки стали более монотонными, послышался странный свист...
- А-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!
Боль! Маша сразу вообще ничего не поняла, затем постепенно ритмичные импульсы боли обрели свои очертания. Это были удары пониже спины чем-то длинным, тонким, упругим. Слова стерлись из ее мозга, потому что говорить было не нужно – Маша только кричала. Вместо слов пришли картинки – целостные и яркие. Девушка ясно представила, что с ней происходит, хотя и не могла этого видеть. Странная зеленая «макаронина» и есть та штука, которая бьет, а приводит ее в движение «Березка» - вполне даже работоспособная и злая машина.
Удары наносились слишком быстро и крики, визги сливались в один почти непрерывный звук. В воображении Маши вдруг возникла отчетливая картина входной двери с резиновыми уплотнителями. Звукоизоляция! Стены без окон! Медсестра в наушниках! Крики никто не услышит, а машину ими все равно не разжалобишь... Маша почувствовала, что паника, страх оставляют ее... Хуже уже не будет!
Как ни странно, но от понимания этого стало легче. И хотя девушка сильно страдала, в ней росло ощущение контроля над ситуацией. Крики утихли до стонов, но не стонать совсем она не могла, да и не стремилась – все равно никто не слышит.
Теперь она сконцентрировалась на боли. Если первые удары можно было сравнить со взрывом, то теперь боль стала более отчетливой, приобрела вкус. Горький вкус, но она уже не была как раскаленный свинец на язык – ее можно было «есть». Маша принимала ее «по ложечке» и тихо глотала воздух сквозь зубы с каждым приходом:
- У-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф!
Она чувствовала, что машина буквально не оставляет живого места на ее попе, но все же дважды в одну точку не бьет, делая с каждым ударом крошечные сдвиги. Синтетическая «розга» уже добиралась до поясницы, и Маша очень надеялась, что там она и остановится. Самое время, поскольку терпение иссякало...
Нет! «Розга» двинулась в обратном направлении и этот момент стал переломным. Глазами, полными слез девушка стала отыскивать медсестру. Голова уже сильно кружилась, так что это удалось не сразу. Та по прежнему сидела за книжкой и врядли что-то слышала.
- А-а-а-а!!!! - жалобные вопли не возымели никакого действия.
Удары становились ощутимо больнее, поскольку приходились на уже сильно потрепанную поркой плоть. Маша закрывала глаза, плакала навзрыд, снова искала медсестру, стонала, орала до изнеможения... Контроль был потерян.
Она не сразу почувствовала остановку машины. Вместе с прекращением порки она снова стала чувствовать собственное тело. Медсестра тем временем встала, выбросила пластиковую «розгу» и прикрепила туда новую, взяв ее из биксы прямо перед носом у Маши. Девушка почти не отреагировала на это – ее охватила странная апатия. У нее не было надежды, что экзекуция... то есть процедура, вообще когда-нибудь закончится.
Однако время шло, а машина стояла. Постепенно Маша немного пришла в себя, тут медсестра присела перед ней, приподняв Машину голову и глядя в глаза. Наушники плеера она сбросила, и на мгновение девушка услышала оттуда нечто вроде dark ambient.
- Ну что? - спросила она Машу.
- Больно...
- Да. - безразлично ответила медсестра.
- Как же это?! - не своим голосом взревела Маша. Она не владела собой и впадала в истерику. - Врачи не делают больно... Они делают чуть-чуть больно... Только... Дайте мне таблетку...
- Нет. Таблетка тебе не нужна. Я могу научить тебя терпеть боль. Если хочешь...
- Нельзя делать больно! Пустите!!!
Медсестра отвесила Маше звонкую, точно рассчитанную пощечину. Затем встала и направилась к столу. Маша в ужасе наблюдала за неизбежным нажатием кнопки. Глаза, полные слез и истерический плач – с этого начался второй проход «Березки».
На этот раз все было хуже. Маша ничего не контролировала, чувствуя только злую боль от ударов и постоянный страх. Воображение все время рисовало что-то быстро мелькающее, от чего невозможно закрыться. В мозгу рефреном засела фраза «Я могу научить тебя терпеть боль. Если хочешь...» Ей стало казаться, что она доносится то сзади, то слева, то сверху. Сначала она дергала головой, пока не перестала замечать что-либо вокруг себя. Маша закрыла глаза и плыла, потеряв ориентировку и чувство времени.
Когда девушка пришла в себя, медсестра уже была рядом с ней. Мотор молчал. Запах нашатыря ударил в ноздри.
- Смотри сюда, на кончик! - медсестра прямо перед глазами у Маши держала что-то блестящее. Затем она стала водить им из стороны в сторону.
- Плохо... Еще нюхни!
Со второго раза нашатырь сделал сознание ясным до дрожи. На этот раз тест на концентрацию внимания был пройден.
- Пока можешь отдохнуть. Но это еще не конец...
- Я не выдержу! - Маша опять срывалась на плач, хотя плакать было уже практически нечем.
Медсестра стала успокаивать ее.
- Выдержишь и еще с отличием! Ты пока лучше всех, я таких терпеливых девочек и не помню даже. Правда-правда! Во-первых, ты не кусаешься... - медсестра расплылась в улыбке.
Маша улыбнулась в ответ. Постепенно она приходила в норму. Медсестра снова смотрела ей в глаза.
- Слушай... вот, допустим, в тебя сильно что-то бросают, камень, например, а отклониться ты не можешь. Что ты сделаешь?
- Не знаю... Глаза закрою, наверное... - ответила Маша, не совсем понимая, к чему клонит медсестра.
- Ну вот... И будет тебе больно! Но ведь можно его поймать...
Маша не понимала, к чему этот разговор.
Чтобы контролировать боль – принцип тот же самый. Боль надо ловить, понимаешь? А для этого ее надо не бояться, ее надо ждать, встречать и брать руками... Ну, в переносном смысле. Не думай пока об этом, так просто, на заметку возьми... Дело в том, что это трудно объяснить, но у тебя уже получалось пару раз, ненадолго. За следующий раз ты должна освоить это, а пока отдыхай.
Странно, но Маша чувствовала себя вполне сносно. Побои не болели, правда, слегка кружилась голова, но это было даже приятно. Теперь время уже не было мучительным ожиданием неприятностей – девушка наслаждалась доставшимся ей покоем и даже мысль об очередной порции «Березки» не могла отравить ей отдых.
Медсестра максимально позаботилась о Машином покое и сделала так, что ее не только не было слышно, но и видно. Кнопка на стене, конечно же, беспокоила Машу, но она быстро забыла о ней, видя что возле стола никого нет. Лишь когда медсестра снова присела рядом с ней, девушке вновь стало тревожно.
- Готова?
Маша тянула с ответом, хотя и понимала, что это ничего не даст. Ей хотелось дать себя поуговаривать. Медсестра тампоном протирала лицо девушки, совершенно мокрое от пота, когда Маша вдруг спросила:
- А... это последний раз?
Она тут же вспомнила - «никаких вопросов»...
- Нет, - ответила медсестра, - но так больно, как в прошлый, уже не будет. Конечно, если ты постараешься... У тебя все должно выйти! Я буду рядом и помогу.
Оставив девушку, она включила лампу и стала оценивать результаты, достигнутые «Березкой».
- Просечек нет, кладет ровно, но балансировка паршивая... Переставить ее, что ли? - размышляла вслух медсестра. Сперва она колебалась, но затем решилась: - А, ладно, искусство требует жертв...
Некоторое время у медсестры ушло на то, чтобы перетащить весьма тяжелую «Березку» по другую сторону кушетки. Ягодицы девушки пострадали не совсем равномерно, и теперь предстояло это исправить, нанося удары с другой стороны. Очевидно, это потребовало некоторых перенастроек, медсестра колдовала над машиной, в то время как Маша начинала нервничать все больше. Правда, уже не сравнить с той паникой, которая охватывала ее вначале, но все же...
Очередная зеленая розга была извлечена из биксы, брызнув карболкой. Маша тяжело вздохнула, но медсестра снова присела ее успокаивать, как только закончила все приготовления. Она взяла голову девушки в свои руки, ласково провела по волосам, и Маша снова почувствовала себя хорошо. Девушка уже научилась наслаждаться моментами, когда не была нажата кнопка на стене...
Какой обман! У «Березки» имелся пульт дистанционного управления, и этого Маша никак не ожидала! Снова шум мотора, свист...
- А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!!!!!!
- Держись! - медсестра крепко держала ее за голову, стараясь заставить Машу смотреть себе в глаза. У той снова текли слезы, и медсестра смахивала их большими пальцами.
То ли взгляд медсестры, смотревшей на девушку со смесью сочувствия и интереса, то ли боль, от которой некуда было деваться, подтолкнули Машу испробовать этот трюк. Девушка и сама не поняла, как это у нее получилось. Она стала ждать каждого следующего удара, как будто бы он был чем-то приятным, и боль действительно отступила!
На лице Маши отражалось все, и медсестра сразу стала хвалить ее за успехи. Временами контроль ускользал, боль снова становилась злой, но Маша терпела и опять старалась принимать ее с распростертыми объятиями. Это было как волны, как качели. Наконец Маша освоилась настолько, что завладела контролем целиком – это было несложно, поскольку «Березка» порола ее ритмично и абсолютно предсказуемо.
Немного запаниковала она только когда порка не закончилась после прохода туда-сюда. Теперь Маша получит, как минимум, двойную порцию... Однако ей удалось справиться, хотя она и чувствовала, что устает. Теперь Маша владела собой настолько, что могла считать удары, впрочем, это было бессмысленно, внимание рассеивалось. Десять... сколько-то пропустила... с начала... восемь... или девять? ... поворот! интересно, после этого стоп или это до бесконечности? черт, опять больно... О-о-о-о-о! Спокойно! Раз... два... снова пропустила... ха-ха... ха-ха-ха-ха-ха...
Маша смеялась и ей почему-то действительно было весело. Разумеется, со стороны смех этот звучал жутковато, но она этого не могла знать. Звуки, расстояния до предметов обстановки, может быть даже цвета – все это изменилось до неузнаваемости. Медсестра внимательно смотрела Маше в глаза и не давала ей их закрывать, время от времени проверяя реакцию пациентки на движущиеся предметы. Все это было для девушки, как будто в замедленном повторе.
«Березка» закончила выдачу очередной порции кинетической энергии, и медсестра зажгла лампу, рассматривая остатки Машиной попы. Это зрелище способно было повергнуть в глубокий обморок не только излишне впечатлительных барышень, но и практически кого угодно – однородная ярко-красная расцветка кожи и несколько следов еще не запекшейся крови из просечек. Разумеется, профессиональная медсестра-флагеллистка смотрела на это совсем по-другому...
Взяв гемокаустик (ту самую красно-черную «фенечку», которая имела небольшое жало, раскаляющееся током), медсестра сперва прижгла ранки, а затем удалила тампоном пятна крови. Это было, в принципе, намного больнее удара розгой, тем более, что прижигание длилось по несколько секунд. Но Маша реагировала вяло даже на боль, а сам факт манипуляций ей уже был глубоко безразличен.
Медсестра тем временем взяла специальный держатель – довольно увесистый хромированный цилиндр, удобно помещавщийся в руке. В торце были отверстия для розог, и она вставила три штуки, осторожно, чтобы не нарушить стерильность. Затем медсестра закрутила кольцевой зажим, и получила идеальное орудие для порки. Она была уверена в нем настолько, что не стала делать контрольного взмаха, а, легким движением стряхнув капли дезраствора, сразу же ударила Машу.
-У-у-у-у-у-у-у...
Эту боль контролировать было многократно сложнее – ведь медсестра била куда сильнее чем машина, да к тому же непредсказуемо, в намеренно рваном темпе. Ди а три розги вместо одной...
- Задание усложняется, Маша! Попробуй-ка вот это!
Начались «качели». Маша то брала ситуацию под контроль, то снова теряла и хотелось кричать от боли. Реакции уже не были бурными, она устала и совершенно выдохлась. Медсестре приходилось кричать, поскольку Маша воспринимала звуки все глуше. Она вдруг подумала – медсестра просто играет с ней! Если она захочет – будет больно, но может захотеть и по-другому – удары будут сладкими, как нежное почесывание зудящего места.
Все, что происходило дальше, Маша помнила только отрывочно. Снова нашатырь. Как медсестра делала укол, Маша не помнила совсем. Но вот заветное слово «Все!» она запомнила хорошо. Только кто его сказал: медсестра или мама? Развязаны руки. Ей помогают идти по коридору. Потом машина. Маша хорошо запомнила, что залазила на заднее сидение, но не сидела, а стояла там на четвереньках, а голову держала на груди у мамы? Или медсестры?
Дома она окончательно отрубилась. Когда спящая Маша лежала ничком на кровати, ее мама и Галина Николаевна рассматривали и шепотом обсуждали результаты первого сеанса.
- Боже, это же какой-то ужас! - в глазах Машиной мамы стояли слезы. - Трусики не просто больно, они... же даже не налазят! Галя, это кошмар!
- Не паникуй! Надюша отлично сработала.
- А вот это вот! Это что, жгли?
- Да... Я ж показывала тебе фотографии. Это еще очень и очень хорошо обработанная попка. Ты ж видела, что бывает в худших вариантах...
- Так это ж чужие варианты, а тут своя, родная попа!
- Ну хватит на это смотреть. Благодаря уколам за неделю будет в норме. Пошли отсюда, пусть поспит.
- Да, давай на кухню.
С кухни доносился приглушенный разговор.
- ...теория – это одно, а когда это все видишь...
- Главное – не передумай. Первый сеанс – он самый такой ударный, это не только пол-дела, но и половина всех этих страстей сопливых. Дальше пойдет как по маслу, и синяков, кстати, будет минимум. Передумаешь – все страдания даром пропадут.
- Да разве она теперь туда пойдет? Что ж мне ее – силой туда тащить?
- Кто-кто, а Маша пойдет. И даже опаздывать не будет. Спроси ее завтра сама. Хочешь пари, что пойдет?
#1286 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Голос молчащих. » 25.09.2008 21:30:22
Неожиданно топик превратился в место, где можно разместить свои стихи,
Превращать его в коллективный поэтический сборник не входило в мои планы,
но не уж-то на форуме так тяжело с поэтами.
А ведь,черт побери, Здорово получилось)))
:):) Хотелось в один момент "вклинится", но почему то всё таки не решился....
#1287 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » "Ольга Сур" (Александр Куприн) » 25.09.2008 11:49:12
- Serge de K
- Ответов: 0
Не могу отнести это произведение к классике БДСМа... Тема тут практически не заметна, хотя ее «крупицы» тем не менее присутствуют в произведении одного из моих любимых классиков
#1288 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Реквием » 25.09.2008 11:30:54
Очень грустно... Очень необычно... И при этом Очень Хорошо написано )))
#1289 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » "Маркиз де Сад, садизм и XX век" (Виктор Ерофеев) » 20.09.2008 11:37:40
#1290 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » "Душегубство и живодерство в детской литературе" (А.Етоев) » 16.09.2008 10:27:38
- Serge de K
- Ответов: 0
Может быть эту книжецу нельзя в полной мере отнести к БДСМ ибо " душегубство и живодерство" как то противоречат БДРу и тем не менее меня заинтересовало откель "растут ноги" у "детских садюшек"...
Вот ,например, что сказано об этом в занимательной книжке Александра Етоева "Душегубство и живодерство в детской литературе". http://hekata.narod.ru/JIVODERSTVO.htm
Кстати, книжка с картинками и надеюсь дяденькам и тетенькам она понравится. Приятного прочтения:)
#1291 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Юмор » 11.09.2008 11:25:15
На этой недели узнал, что в Европе появился второй БАК (точнее Большой адронный коллайдер). Мне пришлось принять участвие в строительстве первого БАКа ( местонахождение сего умалчиваю).
А интересно, а как бы высказались о появлении этих объектов Равшан и Джумшут (герои "Нашей Раши")
Можеть быть так ?
Предупреждаю, юмор Черный...И нафиг на эти БАКи нужны????
"Дым рассеивается, у ворот рая стоят Равшан и Джумшут в белых халатах и в очках. Открываются ворота.
Выходит Апостол Петр
— Э, вы че тут делаете?
— А, щьто делаим? Э ми тут…
— Я вас спрашиваю, что у вас там бабахнуло?
— Бабащнуль, да сильна, бабащнуль белемге калайдер сламался, нащяльника…
— Коллайдер? Да вы там ваще охренели что ли? Да вы поняли, что вы там натворили? Вы нахрена его ваще строили?
— Хигис деляли…
— Какой еще хигис?
— Бозонма хигис делали… Адин сделали, фтароой сделали, и вместе их два один сделали…
— Вы их че, столкнули что ли?
— Нет, нащяльника, защема сталкнули… Проста разагнали быстра… ощеня быстра… они сами станълкнулися, нащяльника… а патооом, патооом эжембе пещельбехъ бихтимиле шайтанама!
— Ну вы ваще придурки! Ну нахрена вам это было надо? Еще один Большой Взрыв захотели?
— Зрыв бальшой, нащяльника, ощеня бальщой зрыв, шайтан - бабащнуль калайдерма кирьдихълар..
— Ну, хрен с вами, заходите, экспериментаторы, блин.
- А там еще за нами потом заходить будут…
— Вы че, идиоты, кроме себя еще кого-то угробили?
— Защем угробили…? Не угробили, там калайдерма сламался…
— Ладно, сколько вас там
— Щесь милиардав… С половинама…"
#1292 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Насчет Фёдора распорядитесь ( Ещетот и А-Викинг) » 10.09.2008 11:23:39
(продолжение)
Мужики: стоящие с лозами наготове по сторонам лавки Солдат и Петруха, в ногах – со смоченными в рассоле льняными тряпицами в руке – Чумазый и оглаживающий бороду у стены Гаврила, - поневоле залюбовались красивыми очертаниями обнаженной. Мягкая и нежная округлость спины переходила в крепкую, но не ожиревшую талию и чуть видимую поясницу с двумя симметричными ямочками перед выпирающими вверх и в стороны идеальными полушариями зада, плавно перетекающего в ляжки. ( Бедолага автор, пожалуй-что, впервые видел столь идеальные сочетания тела наказываемой и мог только сам себе сказать: «Я не знаю, что это такое, но оно именно такое, каким и должно быть».)
Староста давно был знаком с этими формами…, и не только визуально. Это самое «был» разозлило его еще более. Обычно спокойно отдающий приказания на экзекуциях, тут он позволил себе слегка вскипеть: - А ну-ко, вспорите ей жопу всурьез! Да так, чтобы навек зарекалась безобразничать у меня! Петруха! Спробуй только смазать у меня! Вмиг в рекруты определю! Начали! – опустил он резко вниз поднятый толстый корявый палец.
Солдат поднял руку, завел назад так, что локоть заходил за голову и, сделав пол-шага вперед, со страшной силой бросил ее вниз. Лоза в его кулаке совершила огромный полукруг и с переливчатым звуком, напоминающим «Фю-и-ятть», плотоядно впилась кончиком в противоположное полушарие зада, жарко обняв его и глубоко вдавившись в поверхность. Повариха вскинула голову к потолку, насколько позволяла фиксация, выпучила глаза и широко раскрыла рот, с усилием вобрав воздух: - Ой-ёй-йёй, мамыньки-и! Тише, ребятки! Ой, тиш-ше, миленькие! У-у-х! – заголосила громко она. Зад вздернулся, запрыгал и каменно сжался до едва уже заметной, в нитку, линии промежности. В две секунды вспух широкий толстый след, светлый в начале, постепенно темнеющий к концу и заканчивающийся медленно набухающей, блеснувшей темной каплей. Катерина тихо стонала, пытаясь по опыту своему поскорее расслабить тело. Петруха стегнул совсем не слабее, о чем громко и уже дольше причитая, сообщила поротая, яростно заскакав на лавке в безнадежной попытке убежать от этих уязвляющих молний. Новый свист…, новые крики…, обжигающая боль… Ничего, кроме свиста, боли, криков… «Строгое» только начиналось. Боль…, крик…, свист…. Крик…, свист…, бо-о-оль… Две раскаленные сковородки оглаживают поочередно полушария, заползая между ними и потом с яростью молнии вдруг взрываясь в другом месте. И – неожиданно - …тишина… Только всхлипы и вздрагивания тела секомой…, да будничная тяжелая поступь уставших экзекуторов, что подходят к бочке с прутьями и выбирают себе новые лозаны. Фигурка Чумазого, суетящаяся над пострадавшими местами наказуемой с тряпицей в ловких руках….
Перемена. Нилыч дождался, когда рыдания и судороги закончатся и строго взглянул на поротую. Кивая зареванным покрасневшим личиком и всхлипывая, Катерина заговорила, с трудом преодолевая рыдания: « Ох-х…. Простит-тя, Петр Нилыч. Виноватая… Не уследила, глупая… Простите, пожа-а-алуйста-а-а. Не буду. Истинный крест, - не буд-ду. Не велитя наказывать. Не буду больше. О-о-о-х-х.» -Что ты, Катька?! Рано и вовсе прощать-то! Окстись, дура! Только начинаем ума тебе в задние ворота вгонять. Ты и на толику ишшо не поняла свою вину, мерзавка! Токмо перьвую букву вины тебе на жопе прописали, а ты уж и омманывать хочешь, сучка! Там еще не один десяток перемен разместим. Вот как. Дурная голова задом расплачивается. Пой-ех-хали! - Солдат занес розгу и с прежней удалью высек очередной визг и причитания виновной…. Снова : свист – боль – крик. Крик, начинающийся со взвизгивания и переходящий в причитания, вой и затихающие стоны и бормотания, наказываемой женщины. Россыпь медленно растущих клюквинок и вспухающих толстых полос. Боль, боль, боль… Взрывающаяся вспышками жарко-алых кругов в глазах и молниями ярких всплесков в голове. Тело продолжает свои прыжки, всплескивая мокрыми бедрами и животом по скользкой и твердой поверхности лавки, иногда вжимаясь в нее, иногда вертясь влево-вправо так, что порою лоза достает до самого паха, а иногда яростно вспарывает зад, подставленный под почти прямым углом к розге, с невиданной силой. Крепкий организм 40-летней поварихи выдержал уже семь перемен…. Теперь, правда, внятного повторения своей провинности от нее староста ждет по 2-3 минуты. Он мог бы уже по инструкции прекратить наказание: клюквенная россыпь усеяла равномерной россыпью оба полушария, собравшись почти непрерывными цепочками вдоль ложбинки и по всем краям полушарий зада. Там уже вторая тряпица Чумазого не успевает снимать ее, а всего лишь сгоняет вниз, к курчавящимся волосикам и на лавку, где ноги судорожно сходятся-расходятся, стряхивая капли в жутких парaксизмах боли. …Да, Нилычу не знать ли, насколько нежная и бархатистая кожа у наказываемой в сих страдающих местах? Знает он…, как и то, чего он ждет от Катьки: чтобы не только в вине перед барином повинилась, …но и перед ним!!! Теперь в его укоризнах-поругиваниях уже звучит другая тема: понимаешь ли, дура, за что терпишь? Неразумность и гордыню свою – понимаешь ли? Нет. До поварихи пока не доходят его посылы и розги взвиваются вновь, подкрепленные крепкими наказами старосты. Визг Катерины переходит все возможные пределы и радовать они могут только вконец оскотиневшего Чумазого. Даже головка с кудряшками в сенном люке на потолке начинает в страхе прятаться. Младшая повариха вконец оцепенела, трясясь всем телом и выбивая зубами барабанную дробь. В восьмую перемену наконец то, Нилыч дождался через 4-5 минут плача от своей жертвы желанного: «В-в-вин-новатая я. Гордыня – м-м-мой грех. В-в-возомнил-ла. Обезум-мел-ла-а. Прости, батюшко! Ис-справлюся я-а-а. Не секи ты меня больше, нер-разум-мную. Помру – ить я-а.» - и зарыдала, будто малая девчонка, крутя головою, разбрызгивая из-под сорочки черные пряди густых и длинных волос и пуская слезы, слюни и сопли на мокрую поверхность скамьи.
- Вижу! Вижу,- кой чего доходит до тебя. Ан, для пущей памяти еще разочек есть по чему пройтися! А ну, работнички, взялись по-последнему! Всыпьте, да как слеловает! Пусь помнит и знает, негодная, как беситься и в колодец плевати! Не жалей сил, голубчики!
Снова засвистели розги, теперь уж с тщательностию выискивая белые нетронутые места на некогда столь обширном пространстве филейной части наказываемой. Боль, боль, боль! Телом и голосом управлять при этом – невозможно. Только какой-то древний, первобытный опыт помогал ей вовремя успеть вздохнуть и вовремя расслабить зад перед очередной впивающейся розгой, чтобы уж совсем не уйти в небытие… Выжить…Выжить…Выжить… Свист! Чмок! У-у-у-ух! Вздох! Резко! Срочно! И уже – новый свист! О-о-ох! … Все? …Н-н-нет… Еще рано… Еще ран-но… Расслаб… Срочно… Снов-ва! Свист… - Поняла я? -Да!Да! Да! Пон-няла! Мил-лый! Прости м-мен-ня! Пон-нял-ла, неразумная! Ох! Что-ж там на заду у меня? Ох! Кострище, что ль? Не в-выд-держу-у! Прос-тит-тя-а-а!
Вот уже третьей тряпицей вытирает ало-свекольные полушария слегка разочарованный Чумка и по кивку Нилыча Гаврила приносит ведерко питьевой воды и щедрым взмахом кидает ковшик на обмякшее тело наказанной. Медленно ворочается черноволосая головка, открывая прекрасное в слезах личико и на расстеленную попону для лошади уже укладывают прекрасную повариху подальше в угол помещения. Она с облегчением, чуть ворочаясь на животе, находит лучшую позу и тихонько засыпает, с облегчением и радостию сквозь сон убеждая себя, что все вины сняты и она их искупила … Тяжкой и трудной ценой… Да ведь к другим расплатам она и не приучена…. Чувство выполненного долга и законченной работы озаряет лица работничков. Одна Оля, не веря во все последующее, что ей сулит, трясется в страшных предчувствиях, ничего не понимая. Разум ее все пока твердит одно и то же: Нешто так можно??? Где я? Боженька, этакого – не бывает! Не может быть!!! Это- не я! Я теперь же усну! Не хочу! За что??? Если уж ТАК – тетеньку наказали за «недосмотр», то что со мною будет, а??? Неожиданное озарение наступает бедной девушке на разум…, и она вдруг бросается к двери и пытается убежать. …В длинной сорочке… Пронзительно свистнув, Чумазый в два прыжка догнал ее и с диковатым оскалом белоснежных зубов, смял, схватив за грудь и задницу, и пронеся метров пять, бросил на лавку. Потом пришлось приподнять вертящееся тело девки, чтобы Гаврила успел досуха вытереть скамью… Оголенная и привязанная, девка обмирала в ожидании самого страшного, когда по молчаливому кивку старосты работники сели отдохнуть-перекурить.
Мужики сворачивали самокрутки, покашиваясь на лежащую в углу наказанную Катерину и растянутую на лавке Ольгу, что дрожала крупной дрожью. Нилыча таким злобным видел разве что Гаврила, да и то, в том еще году, когда умерла любимая жена барина и тот сильно лютовал. Тогда – то он и ввел эти градации на ординарное и строгое наказания…. И Нилычу крепко выговаривалось за его якобы «мягкотелость» от барина, хотя и никаким там «мягкотелым» староста и не был. За полгода до того барин все еще служил, бывая лишь наездами. Все хозяйство вела покойная Татьяна Никитишна. Староста в ней души не чаял. Она розгами тоже не брезговала, но пользовалась ими крайне редко, только по тяжким проступкам. Да и давали втрое меньше нынешнего и никаких «строгих» в помине не было. На крайность, отсылала со старостой к уряднику, где уже пороли нещадно.
Гаврила послал Петруху укрыть напоротую дерюжкой, чтобы не загрызли мухи. Жалея молодую повариху, он решил малость смягчить старосту и отвлечь его от злой темы. Уважительно покряхтев, спросил: «Петр Нилыч, а ведь сенокос-та к концу идет, а у нас сеновал вот и наполовину не полон, а? Можь, прикажешь Солдата с Петрухой послать покосить те лужки, что за Сухим Долом разрослися, а?». Нилыч малость подумал для проформы и согласно кивнул, - Пожалуй, нехай и поедут завтрева. И правда, пока кто не потравил тамошние травы. Хороши…. А тебе пора и оконцы вымыть, Гаврила. Темно от таких-то. –
- Сделаем, Петр Нилыч. Пока вроде не мазали-та. И теперь не смажем. -
Потом перешли на разговоры о делах в деревне и в имении. Так и докурили, смягчившись разговорами о своем, крестьянском.
Петруха, сильно обрадовавшись, что ему пришлось пороть Катерину, а не Ольгу (тут он и пропал бы, ибо пороть милую свою пока что он не в силах был, хоть ты убей его), за две затяжки укурившись, подошел к лежащей на скамье молодой поварихе, поднес ей ковшик с водой и, дождавшись, когда напьется, сказал ей тихонько: « Да не страдай ты так, Олюшка. Устали уж все. Сильно пороть не смогуть. Постегают, отлежишься и будешь опять такая ж красивая. Не трусь. Меня не раз уж пороли и все ништо. Не трясись ты так. Виновата ведь, так и што- ж? Отстегают и простят. А тело, - оно заживет. Тебя, ни разу не пороли разве?». – Н-н-нет. Не пороли. Видела раз…. Но ТАК у нас не пороли совсем. Стр-р-ра-а-аш-но.-
- Не бойсь. Я попрошу за тебя. А ты плачь да кричи. … Тело так не сжимай,- больнее будет.- Погладил по густым русым волосам девушку кучер. Он подошел к Гавриле и, помявшись, спросил тихо: - Дяденька, можь я оконцы протру ? – и на кивок старшего конюха добавил, - Уж не велите Чумке пороть…, впервой на лавке-от она…, а? Гаврила довольно ухмыльнулся и кивнул ему: - Мой иди… Не запорем мы твою зазнобу… Розгами пока никого не забивали.-
Петруха скоренько приставил лестницу к оконцам, прихватил ведерко с водой и тряпками, полез наверх. Староста одобрительно кивнул головой и вынул из кармашка жилета дареные старым барином часы на цепочке, щелкнул крышкой, прищурился, вглядываясь и крякнул: «Эвон скоко уже пробежало. Ну-ка, голубцы, заканчивайте с девкой, а там уж и полдничать пора. Да и дел-то немеряно ишшо… на севодни.»
По кивку старшего все зашевелились: Чумазый пошел в каморку за тряпицами, а Гаврила и Солдат начали выбирать и пробовать «лозаны». Встали, изготовившись друг напротив друга, сбоку от дрожащего растянутого тела на скамье и взглянули на старосту. Тот хорошо видел, что девка совсем «не в себе», - дрожит, будто льдом обложена и мечется головкой с разбросанными пшеничными волосами влево-вправо и что-то как сказать хочет дрожащими губами и стучащими громко, в образовавшейся тишине, зубами. Только разве, будничные в мягком шлепании тряпки в ведро с водой, да яростное поскрипывание протирающей затем насухо стекло оконца, - звуки,- нарушали тишину конюшни. Кони все были на пастбище и только добавлялся легкий шелест ветерка в стрехе крыши да редкие чвиканья ласточек у закрытых ворот конюшни. Ласточки будто дразнили людей, что вдруг прекратили свои странные занятия….
Староста с удовольствием оглядывал плавные линии светящегося мягким светлым пушком тела юной поварихи. Да уж, работа на господской кухне молодой здоровой девке во-вред не бывает. …Вон, ни одного ребрышка не видать, да и зад скоро Катькин догонит…. – Пошто дрожишь-то так, девка? – спросил строго Нилыч, - Непорота, что-ль, ни разу? –
-Аг-га-а,- затрясла головкой Ольга.
- Ладно, заслужила, так терпи и запоминай, за что наказывают , да вину свою повторяй мне тут. Вдругорядь не ошибесси. Ну? Говори, негодница, за что наказание!-
- … Ав-в-вав-вав…рр-у-кк-к не мылл-ла- ам-м… Кофей с-с-с- селедкой зав-в-вонял-ла.. Простит-тя, Христа рад-ди-и-ив… Не буду больш-ше.. Не велите сечь, бат-тюшко! –
- Я –т-те дам, негодная, - «не велитя сечь»! Благодарить должна, что розги вину с тя сымуть! И – ПРОСИТЬ о наказании, а не хныкать тут прилюдно! Ну-ко, притяните ей поясничку к скамье да выдайте сполна! –
Чумазый быстренько взмахнул тремя мокрыми от рассола тряпицами, плюхнул их на крутые дрожащие полушария и начал увязывать и крепко притягивать девкин зад к лавке широким ремнем в пояснице. Теперь она не могла высоко подбрасывать его или ворочать очень сильно.
Первые розги наложили красно-синие вспухшие веревки поперек трясущихся полушарий зада, оставив строго по-инструкции завершающие капельки крови. Крик, визг и последующий вой и причитания вполне успокоили старосту. Петруха уже домывал третье, последнее оконце и теперь в помещении, и верно, - стало светлее. Порка продолжалась, вполне по-ранжиру и «правильно», что и успокаивало Нилыча. Солдат стегал, как всегда, добросовестно высекая визги и капли крови… Гаврила тоже сил не жалел, хоть супротив предыдущих двух порок, конечно, усталость давала себя знать, - и только разве-что слишком нежная кожа девушки позволяла считать, что порка - именно, - «строгая»… И тряпицу уже Чумазый поменял на вторую и девка уже хрипит, едва вспоминая вину свою в перерывы на смену лоз… « Все –путем», рассуждал староста, когда только на четвертой перемене вдруг из потолочного люка сеновала выпал большой ком сена с дрыгающей над ним ногами в складках платья Еленкой. Да. Так случилось уж, что увлеченная разглядыванием порки Ольги (да так ей и надо, - причмокивала девочка после каждой удачно ложащейся розги, - всегда, когда приходишь на вкусные запахи кухни и просишь схватить с горячего подноса булочку, эта противная повариха не дает и всегда говорит, что папенька рассердится и вам, барышня, их подадут ко столу…, - мало ей! Я бы и не так всыпала дурехе!), вдруг в пяди от носа увидела мордочку серой мыши и ее любопытные блестящие глазки… Уж-жас-с! Девочку подбросило от древнего, необъяснимого ничем страха, будто ее саму уже раскаленной оглоблей перетянули… Вместе с судорожно зажатой в руках охапкой сена она полетела в открытый проем люка, упавши под ноги шагнувшего к скамье Гавриле с замахнувшейся розгой…Визг падающей девчонки перекрыл причитания и мольбы секомой и заставил всех замереть. Староста, опомнившись скорее всех, шагнул к барахтавшейся в сене Еленке, быстро подхватил ее на руки и унес в дом, не забыв на прощание указать: « Дайте еще по-десяточку… Новыми… Потом отправьте к Знахарке обеих.». Отнес девочку в ее комнату и , пригласив прислугу посторожить, побежал к барину докладывать о случившемся.
* * *
Пока Ольке «сыпали» первую перемену, Петруха старательно скрипел тряпицей по окошку – хоть и смилостивился староста, однако бросать протирку было себе дороже – ну никак осерчает, милость на гнев сменит и придется ему вниз спускаться, милое тело самолично со строгим потягом полосами расчеркивать… Да то ладно, уж как-нибудь перетерпится - а то и Чумку к лавке поставит, тому все едино, что сноп молотить, что девкин зад. И даже не дотумкает, что на лавке не просто девка, а Петрухина зазнобушка. Так что тер, старался, даже лесенку раза две переставил без показных оглядок, молча спиной выражая одобрение Гавриле и Солдату - хоть и молод был годами, однако на порке не впервой: по свисту розог да по воплям Олькиным понимал, что секут послабже, чем было сказано.
Однако на третьем окошке и второй перемене розог тряпка все чаще по чистому месту елозила: сначала искоса, а потом и в открытую смотрел Петруха на лавку, где билась под прутьями Олька. Вроде и привязали плотней, чем старшую товарку, однако девка все равно даже мелким дрыгом ног и зада, поворотом плеч или вскидом головы словно для него, Петрухи, танец колдовала. Или ему одному так казалось?
Вон Гаврила отмахнул пруты, дернул и аж крякнул – не от усилий (чего ему лишнюю розгу по голому протянуть-то!), а от одобрительности – сочно сыграла задом девка, как-то сдержалась без мертвого сжатия и туго, сытно колыхнулись под концами прутьев ягодицы. Красивая, стерва! – так и слышалось в кряке Гаврилы, а Солдат так же одобрительно встретил ее зад на обратном ходу – продернул ну самую малость, чтоб только росинки клюквенные в аккурат показались.
Подустать-то может и подустали, уж двоих отмолотили, но «сноровку в кабак не снесешь!» - играть не играли, но пороли уж так ловко, так справно, что даже
Олькин заполошный вой и нутряной хрип боли не мешал старосте ценить работу помощников: ловко дерут-то, черти! По уму, лишнего не послабляя, но и не зверуя, как и обещались Петрухе!
А Петруха хоть и морщился от Олькиных стонов и воплей, вздыхал по тихому, но и сам в толк взять не мог – отчего глаз не оторвать, не отвести от простертого на скамье тела? Вроде уж и видал ее как надо и как не надо, и руки помнили эти груди, сейчас к лавке прижатые, и этот бархатистый в спелости и желанности тугой зад… И глаза помнили – и у речки, где «невзначай» купалась, и на задах у баньки, где «невзначай» решила рубаху перекинуть…
Может, оттого что сверху – оно непривычнее и слаще? Вон она, прямо под ним, рукой подать – когда Солдат пруты в замах выводит, едва по ногами Петруху не задевает – и летит вниз аршинный пучок тремя языками, вминает в лавку голый зад, который так истово, так открыто бьется в путах. Так же истово и открыто, как билось ее тело в путах Петрухиных рук…
Когда сверзилась барская дочка, Петруха чуть следом не нырнул – и едва дух перевел, когда староста велел им тут самим доканчивать. С лишними словами к Гавриле не полез, ума хватило – а тем и других дел нету, будто без пригляда Олькин зад в лохмотья распарывать – десяток последний куда ленивее и легче дали. А коль и остановился бы староста для проверки невидимой (хотя куда там, с такой-то ношей в руках!), все равно Олькин вой с каждой розгой уже в такой захлеб шел, словно девку совсем уж забивали. Понятное дело – непривычная она, к порке-то… На счастье уж и староста был в настроеньи, и дурочка-барышня вовремя упала – почитай, что уж не с самого настоящего «строгача» Олькин счет на порки пошел! Полегче привыкать будет.
С лестницы спустился быстрей, чем барышня с сеновала рушилась - … только успел холстину развернуть, как уже уложил Петруха свою ношу бережную, завернул тихохонько, где-то краешком ума понимая – стонущей, мокрой от пота Ольке все равно, бережно он ее окрутил или еще как…
Старшую товарку к Знахарке потащили двое, Гаврила да Солдат, а свою зазнобушку Петруха понес самолично. И даже пытался там задержаться, поглядеть, что та все как надо сделала, старательно, притираний не пожалела, однако одного взгляда хватило, чтоб вылетел наружу – умела бабка без слов повелевать почище старосты…
* * *
Барин, проводив своего гостя, раскуривал вторую трубку и был вполне в благодушном состоянии духа, давно уже забыв о своих помещичьих заботах, впавши в воспоминания боевой юности.
Услышав от старосты о таком, он опять взволновался и срочно велел ехать за доктором. Тут же велел старосте приказать к вечеру изготовить из липы скамейку для порки, с ремнями для привязи, как положено, и поставить ее вместе с бочкой с хорошими розгами в комнату гувернантки. – Слушаюсь,- поклонился Нилыч и пошел скороым шагом к плотнику в мастерскую.
Приехавший скоро доктор никакого серьезного ущерба здоровью Элен не нашел, кроме разве-что маленького синяка на ноге от ушиба о ножку дубовой скамьи при падении … Заплатив и раскланявшись, г-н Пеночкин велел пригласить к себе Натали.
Натали уже знала все… Чувство смятения, вины и своей беспомощности и смущения перед разговором с помещиком совсем сломили ее волю и она даже не представляла, что БУДЕТ… В те разы барин ругал ее, уже со второго разговора обращаясь на «ты», и на ее робкие попытки возразить, тряс щеками очень грозно, говорил, будто со своей приемной дочерью и … Натали вполне прочувствовала свою вину от неумения завоевать авторитет у детей и школить их так, как желал отец. Теперь, дрожащими пальчиками перебирая свой кружевной передник платья, она робко постучала в дверь его кабинета и зашла после рычащего «Пр-р-ро-ш-шу!», и, сделав книксен, молча стояла, потупив взор в натертый до блеска паркет.
Так, голубушка моя, Наташка! Не буду дальше выговаривать тебе все твои вины. Предлагаю тебе на выбор, два решения: Первое. Сейчас же велю отвести тебя на конюшню и там крепко высечь мужикам… Да-с! Крепенько! По голой заднице. Потом отлежишься у меня пару дней и с «волчьим билетом» ушлю тебя к твоей директриссе. Ей я опишу все твои достоинства и она сможет тебя определить разве-что прядильщицей к фабричным. Диплома пансиона у тебя уже не будет.
Да я – не зверь… И оставляю тебе другой путь. К вечеру будет готова скамья у тебя в комнате…, - и бочка с розгами. Буду впредь пороть тебя за каждую промашку с воспитанием детей. Ты ей можешь тоже пользоваться… всегда, хоть каждый день. И наказывать их за леность и непослушание. Мне надо одно: чтобы детки росли в учебе-дисциплине – труде. Остальное – от лукавого… и будет строжайше мною пресекаться … приложением хороших розог к твоей девичьей заднице. Уяснилось? Или повторить?
Покраснев от кончиков волос и до пят, Натали дрожащими губами попыталась возразить, сама почему-то понимая бессмысленность этих возражений: - П-простите, … пожалуйста, с-суд-дарь, я – дворянка … Нельзя меня наказывать, как крепостную… Я Государю пож-жал-луюсь… Стыдно-с… Нехорошо-с.. Извините…Да-с… Я – очень виновата… Но, прошу вас, не ломайте мою жизнь… Я исправлюсь… Все-все буду делать, как вы велите… Простите-с…-
Пеночкин вскочил , в ярости вскричав: «Как, негодная девка?! Ты!... Мне!... Грозишь жалобами?! Да знаешь ли ты, мерзавка, что лично Государем не раз орденами из рук его жалован был? Он меня лобызал трижды! И хоть теперь – примет. А ты – год будешь аудиенции дожидаться! И все-равно он тебе не поверит, а велит тебе опять у меня прощения просить! Ах ты негодница! Только уважая твоего погибшего батюшку, - повторяю:- Выбирай немедля- перьвое или второе выбирай! НУ?!? НЕМЕДЛЯ! – Барин подскочил к висящему ковру, сдернул с него кавалерийский хлыст и в ярости, взмахнув рукой, стегнул девушку по спине.
Она вздрогнула, закрыла красное личико ладонями, всхлипнула и сквозь слезы и учащенное дыхание проговорила, жалобно всхлипывая: « Н-не могу я, чтобы мужики меня видели… и пороли… л-ллучше уж вы-с… исправлюсь я, сударь мой! Исправлюсь! Все-все буду правильно делать, как вы велите!»
Тяжело дыша, барин повесил хлыст на место и взмахнул рукой: « Вон!. Придешь после ужина. Там и начнем воспитание. Детей уложи и – ко мне! Покажу тебе на твоей заднице, как пороть надо и как терпеть! И как – воспитывать! Вон!»
Ушла, кланяясь и приседая в реверансе гувернантка, а Пеночкин прислушался к себе…, и заметил, что она его и как женщина вдруг заинтересовала… , фигуркой задастенькой и гордо-выпяченными грудками, что-ли…, покорностию перед ним…,- почти как у покойной, уже телом забывающейся женой… Вспомнил, как иногда, в юности, не выдерживал их развмолок и , следуя дедовым наказам, растягивал ее то в спальне, а то и на конюшню водил, и как искренне она просила прощения под его розгами и потом сильно и крепко прижималась к нему и целовала-благодарила, что сумел одернуть ея страсти-мордасти девичьи…. Хотела и ждала от него такой крепкой руки…
Остаток дня в имении Пеночкина прошел, как обычно. Разве-что, для поварих усадебной кухни прибавилось работы - пришлось и на барской потрудиться, со страхами и дрожью в коленках. Да, вроде и обошлось. Катерину и Ольгу Знахарка обложила какими-то волшебными мазями и сказала, что « до завтрева заживет…». Трудно, зябко и страшно было одной только Натали. Еще в пансионе она завидовала своим подругам, имеющим родителей, хоть те не раз рассказывали ей, что старшие их не понимают и чуть - что, - всякий раз берутся за розги. Она готова была тысячи розог принять, - были бы матушка и батюшка. Часто ей и снилось, что батюшка сечет ее жестоко за все ея грешные мысли, и потом – прощает и обнимает…, горячо целует, и его крепкие руки успокаивают ее и дарят такое умиротворение, коего никогда бедной девушке не приходилось наяву встречать. С Володей занятия она провела коротко и почти машинально. Потом надолго задумалась, уединившись в глубине сада, на берегу пруда, и все никак не могла собраться с мыслями о предстоящем. Она вспоминала последний вечер у директрисы пансиона, куда ее пригласили перед поездкой «в работу». Все сведения о своем будущем хозяине там и получила.
Муж директрисы вспоминал баталии и очень хвалил и даже восторгался ее будущим хозяином. Потом, правда, напимшись уже изрядно, стал вспоминать про «усмирение»…, - хоть жена и обрывала его, но он успел рассказать, как они допрашивали там и женщин, и пороли их и вынуждали… всех и вся выдавать. Говорил иносказательно, но глаза выдавали все, что скрывал язык. Натали уже уважала своего будущего хозяина за эти все гусарства и горячий нрав, - да еще и с англоманской окраской (!). Именно поэтому-то его необычное поведение нисколько ее не удивило. Да…. Смутило…. Она и хотела возмечтать о сказочно родившемся «папеньке», - но и хорошо понимала, что это – невозможно. Теперь ее душу разрывало на части это ужасное хитросплетение знаний о «дворянской и девичьей гордости» и сладкого желания почувствовать себя маленькой дочерью, кою любят…, - и наказывают…. Ну, - как? Как она сможет обнажиться перед мужчиной??! Да…. Перед «папенькой»…,- можно. Но, - он же не «папенька»!!! Что все это значит? Мысли у бедной девушки путались, и она ничего не понимала. Всплывающие в голове вдруг и не к месту … «стыдные» желания разгорячили тело. Девушка быстро разделась и бросилась в прохладную воду пруда охладиться. Всласть наплававшись и накупавшись, выбралась и оделась. Вода забрала всю ненужную энергию и «непонятность», - будто этого и не было…. Торопясь, прошла к себе, разделась, легла спать с улыбкой ребенка. Сон был легкий и красивый. Пробуждение – ужасным. На старинных часах стрелки показывали четверть девятого. Ужин в доме всегда был в восемь вечера!! Она и его проспала …, не говоря уж о том, что и детей к нему не приготовила! Одевшись наскоро, впопыхах, не натянув даже чулков, она сбежала вниз в столовую и, прошмыгнув к столу, сделав книксен, пробормотала нечто невнятное, - села на свое место. Барин с удивленной усмешкой внимательно взглянул на гувернантку, от чего та сильно покраснела. Элен уже совсем оправилась и ела с хорошим аппетитом, на что папенька выдал шутку про акробатов, что падают вполне здорово, без ущерба для костей…. А об остальных ущербах и выучке заодно, - мол, учителя позаботятся. Натали покраснела еще сильнее и молча пару раз кивнула головкой. Дочь, ничего не поняв, улыбалась и вовсе не смутилась, даже не поняв, что речь о ней.
После ужина, прогулки с детьми перед сном, во время коей Натали не стала расспрашивать Элен о причине ее приключений на конюшне, а весьма загадочно пообещала завтра утром серьезно с ней поговорить. После завтрака…. Все это было сказано на чистом английском, в трудности коего Владимир только пытался вгрызаться и это удавалось ему намного труднее, чем сестренке. К слову сказать, покойная маменька успела немалому в этом языке доченьку поднатаскать.
А перед послеобеденным сном бедная наша гувернантка только вскользь заметила некоторые изменения в обстановке ее комнаты: вдоль стены, у левого окна, стояла новая, сверкающая белизной скамья с какими-то «накрученными» ножками. Но, тогда ей было не до разглядывания обстановки. Теперь же, - то жар, то холод, меняющий цвета ее щек от мыслей о близкой Голгофе, заставил бедную девушку встать на колени и истово молиться иконке, что оставила ей покойная матушка. Потом она необычно долго укладывала детей, ничего не помня и лишь изредка вздрагивая всем телом от любого звука. Она даже позабыла обоих предупредить, что с завтрашнего дня возьмется за их воспитание…. Сумбур в голове, скачущие мысли и постоянно набегающие слезы заставили потерять чувство времени. С немалым удивлением она вдруг у себя в комнате обнаружила, что настенные часы показывают уже без четверти одиннадцать. Вскочив с дивана, Натали заторопилась к барину. Робко постучавшись и войдя в кабинет, она увидела сидящего в кресле у погасшего камина барина с бокалом коньяка в руке. Лафитник стоял рядом, на столике и был почти пуст. Раскрасневшееся лицо помещика говорило, что выпил он уже немало. С удивлением переведя взгляд с девушки на часы, барин подошел к ней, взял двумя пальцами за подбородок и поднял вверх личико с подрагивающими губами и полными слез глазками. – «Тэ-э-к-с, голубушка. Ты сегодня вовсю отличиться хочешь. На ужин - опоздала. Теперь вот тоже не спешишь явиться. А? Еще ординарных не получала, а уже на строгие напрашиваешься? А-а-а, да. Мы – волнуемся, никак? Ладно. Этому горюшку мы поможем-с…». Барин подошел к столику, плеснул в пустой бокал коньяк и протянул дрожащей гувернантке: - Выпей сейчас же! -
Она, ничего не понимая и без всяких вкусовых ощущений проглотила изрядную порцию напитка, в беспомощности присела на стоящий рядом со столиком стул. Кровь медленно приливала к меловым щекам и дыхание девушки с учащенного перешло на более спокойный темп. – Ну, милая, приглашай к себе в гости, - с улыбкой произнес барин. – «Яволь, майн хэрр, бите зи-и…», - почему-то по-немецки ответила Натали. (Впрочем, в пансионе тоже воспитательницы перед тем, как употребить розги, всегда почему- то переходили на этот язык.). Взяв подсвечник с тремя горящими свечами, барин открыл дверь, пропуская вперед Натали. Пройдя коридором, они зашли в комнату Натали с чуть теплившейся в углу перед иконами лампадкой. Плотно прикрыв дверь и задернув бархатный занавес, Пеночкин удовлетворенно оглядел новую скамью, выставил ее на середину просторного помещения и захлопнул раскрытое окно, также задернув все оконные шторы. –«Так – с. Что стоишь истуканом? Быстро – одежду – долой и марш на лавку!» - грозно нахмурил брови барин. Он быстрым движением подхватил с кровати небольшую подушку и бросил ее на край скамьи: «Вопить будешь в подушку, дом не перебуди у меня!» У девушки снова задрожали губы и она, запинаясь, промолвила: - Н-не могу я, с-сударь…, при Вас.. догола-с.. р-р-раздеваться-с…-
- Эка невидаль! Да я через день вашего брата, девок, на конюшне стегаю. Не чинись! Сей же час кликну прислугу! При них и пороть стану! Ну?! …Ладно… Можешь сорочку… ночную… накинуть. И поскорее, ждать не буду! –
Щадя ее стыдливость, он отвернулся, подошел к бочонку с розгами и начал деловито выбирать прутья лозы. Здесь были и одиночные, и связанные в пучки, мокнущие в воде розги. Слышался только шорох снимаемого платья, приглушенные нервные всхлипывания девушки. Потом скрипнула дверца бельевого шкапа и в наброшенной на голые плечи сорочке, Натали подошла босиком к скамье, прошептала: « Я готова-с». По кивку барина она осторожно улеглась на лавку, ткнувшись пунцовым от стыда личиком в подушку, прижимая ее обеими руками. Вздрагивающее от стыда и страха тело почти не чувствовало, когда лодыжки пристегивались ремнями с застежками к задним ножкам; а руки вот уже крепко вытянуты и закреплены внизу, у передних ножек лавки. Еще одно уверенное движение ловких рук барина, и уже сорочка свернута к самым подмышкам замеревшей от ужаса девушки. Приподняв под живот левой ладонью, правой строгий экзекутор заправил скомканное полотно девушке поближе к подбородку, полностью оголив вдавленные в доску скамьи небольшие упругие груди. Отойдя, даже залюбовался. Девичье тело ярко-молочной белизной светилось на матовой поверхности широкой липовой доски, чуть подрагивая. Как и предполагал он, у девушки зад не только был уже вполне женский, сформировавшийся, но и отличался той редкой «стыдностью», что казалось, невозможно его оголить перед чужими взорами,- стыдно. И даже суровый лик Николы-угодника на иконе, казалось опустил очи к полу. Довольно хмыкнув, наш вояка взял первый из выбранных пучков лозы, выложенными им поперек верхнего обвода бочонка. Свистнув пару раз им в воздухе, так что тело девушки судорожно дернулось и сжалось, барин негромко спросил: «За что наказывают тебя, красна девица, а? Говори, не стесняйся ».
- Простите, суд-дарь. Виновата-с. Плохо детей воспитываю. Н-не наказывала и плохо следила-с.. Впредь буду строга с ними. Не дам шалить. И н-н-нак-казывать буду-у. Завтра уж и буду. Простит-те-с! Пожалуйста-а-а! –
Барин не выдержал, коснулся округлых полушарий ладонью и провел ею по бархатной поверхности, затем слегка шлепнул и сказал: «Ишь, отъела да исхолила филей свой. Небось и розочек он у тебя не пробовал. Ладно. Впервой тебе много не дам, хоть и заработала ты их вполне. Помалу, да и приучу. И сама выучишься хорошенько наказывать. Детки-то вон уж вымахали. Их тоже уже не детскими пороть следует. Так. За небрежность в воспитании получишь от меня четыре пучка по двадцати. Да за опоздания свои еще один пучочек вкусишь от меня. Начнем, благословясь!». Он шагнул от скамьи на шаг и, высоко взмахнув гибкими розгами, со свистом влепил первый удар. Натали резко подняла головку от подушки и судорожно пыталась набрать воздух полной грудью, раскрыв в изумлении рот и вытаращив блестящие от слез глаза. Тут же твердая рука барина мягко, но уверенно пригнула ее к подушке и крик боли и удивления приглушенно затих. – «Не смей поднимать голову от подушки, негодная девчонка!» -
- Сквозь рев и слезы слышались всхлипы и крики: - Прос-тит-тя! Я не выдержу! Помилосердствуйте, батюшко! Ой-ёй-ёй! –
Розги неумолимо продолжали свистеть и, чмокая, впиваться в нежные трепещущиеся полушария
бедной гувернантки. Хотя барин сек и не так сильно, как это делали конюхи, все же после первого десятка зад наказываемой покрылся розовой сеткой припухших пересекающихся полос. Пытаясь укрыться от жгучих укусов лоз, зад судорожно дергался, то вжимаясь в скамью, то высоко подбрасываясь вверх и в стороны. Второй десяток был уже будто бы полегче, - концы прутьев сильно распушились и уже не так крепко впивались в обнаженное тело. Слезы вовсю измочили искусанную подушку; заметив это, при смене розог барин перевернул ее, погладив девушку по волосам и тихо вымолвив: «Терпи, милая, коли заслужила. В другой раз умнее будешь». Девушка лишь судорожно рыдала, не в силах ничего произнести. Её жалобный плач тронул казалось и вовсе зачерствевшее сердце Пеночкина, и он с удивлением заметил про себя, что старается смягчать свои удары. Только на четвертой перемене, когда уже весь исстеганный зад поменял цвет на вишнево-алый, стали появляться маленькие капли крови. Натали уже перестала взвизгивать в подушку и высоко подпрыгивать. Она слабым осипшим голоском только стонала и тихо что-то бормотала, всхлипывая. Слышны были только «…простите…батюшка…» и приглушенные, в подушку, жалобные стоны. Дав ей небольшую передышку и выговорив за опоздания, барин уже без лихости влепил оставшиеся двадцать розог в распухшие, слегка ворочающиеся полушария Натали. Не развязывая, сходил к себе в кабинет и вернулся с целой бутылкой коньяка и двумя бокалами. Откупорив, плеснул себе в ладонь и резким движением втер крепкий дубовый настой винного спирта в расслабленные, испоротые ягодицы… Визг в подушку и прыжки тела под ладонью заставили его поморщиться: «Да успокойся ты. Все уж позади на сегодня. Это – лучшее средство от вся
#1293 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Насчет Фёдора распорядитесь ( Ещетот и А-Викинг) » 10.09.2008 11:20:09
- Serge de K
- Ответов: 1
Вчера, заглядывая на один из форумов обнаружил вот это
http://www.sokoly.ru/vbforum/showthread.php?t=2000
Однако, хорошо зная импровизацию, которая была написана пару лет назад Ещетотом и Ташкой (А-Викинг), пришлось сделать масенькое замечание насчет неполноты текста.
Постараюсь выложить в полном объеме
Итак сгинувшая импровизация,
" Насчет Федора ...распорядитесь" (авторы Ещетот и А-Викинг)
Ах, как звучит! Прямо дух захватывает, сердце замирает. И хочется знать, "что ждет впереди", как это будет с бедолагой Федором из хорошо знакомого всем нам рассказа Тургенева, забывшим подогреть вино для своего помещика. Как будет исполняться распоряжение помещика?
То ли Федору будет приказано самому ступать на конюшню, то ли его туда поведут "под белы рученьки" крепкие мужики. Как скоро? В тот же день, час или иначе? В какой одежде он явится на порку, в той же парадной ливрее, которую он носит, прислуживая за обедом? Сам ли спустит портки по приказу или не послушается? Спустит их до колен, ниже или оголит только ягодицы? Кто те мужики, что будут пороть? Друзья-соседи или ненавистные старосты-враги? И сколько лет Федору? Это молодой парень или же мужчина лет 35, а может быть, лет 45? Какого поведения ждут от него во время порки? Устроит ли, если он будет терпеть боль, стиснув зубы, не издав ни звука, или же наказание продолжится до тех пор, пока он не проплачется как следует, не прокричится и не будет умолять с каждым новым ударом о прекращении порки? Кто определит меру порки, количество и силу ударов: помещик заранее или же сами мужики, исполняющие его волю? Имеют ли они власть над ним в этот момент? Кто будет присутствовать при порке? Сколько человек будут держать наказуемого? Каким образом? Розги посыпятся слева и справа или же только с одной стороны? Долго ли продлится порка: минут 5, 10, 20 или полчаса? Как она закончится? Какой разговор состоится между мужиками после порки? Как будет доложено помещику об исполнении наказания? Будет ли Федору дано время прийти в себя после порки или же он должен будет сразу же вернуться к исполнению своих обязанностей, подавать ужин?
В общем вопросов много. Захватывающее это зрелище, "порка на конюшне". Жаль, что сейчас такого никогда не увидишь, даже в кино, лишь умозрительно. Но знать подробности того, как это было тогда, интересно. Буду благодарен участникам форума, если кто-то поделится своей информацией, мыслями, предположениями, фантазиями.
А мне картина видится так. Староста, получивший приказ "насчет Федора... распорядиться", выйдя из столовой, где сейчас обедает барин, натыкается на Федора, бледного как полотно. Тот уже знает от самого барина, что его ждет порка. Староста говорит Федору: "Что ж ты, болван, барину вина подогреть не мог? Не первый год ведь служишь, а все не выучишься. Ступай за мной." И они идут вместе на конюшню. Там обычно всегда есть мужики, они выполняют текущие работы по содержанию лошадей и ждут распоряжений барина. Порка провинившихся - это часть их работы. А за плохую работу их и самих могут выпороть, любого из них. Наказания этого они боятся, очень боятся. Порка - это не только страшная боль (ведь секут мужики всегда жестоко, от души, всласть, по-взрослому, вкровь распарывая ягодицы). Это еще и жуткий стыд. Хотя они и знают друг друга сто лет, а снимать портки, ложиться на скамью для порки, быть не в силах сдержать крик, плач от боли и прилюдного унижения, все это стыдно. Потом, о наказании будут знать и дома, будут разговоры по всей деревне. Это тоже очень стыдно.
И вот они на конюшне. Все готово. Порка начинается. Порют 2 мужика: один слева, другой справа. Третий держит за щиколотки. Четвертый стоит над скамьей, над головой Федора, смотрит в ту же сторону, что и Федор, прямо, где на табурете расположился староста. Он закуривает, приказывает начать порку. Уже к 10 удару боль почти нестерпимая, ведь в ходу ивовые прутья. Федор орет, глаза влажные, он просит о прощении. Но порка только началась. Какие тут могут быть переговоры! Новые розги. Порка продолжается с новой силой. Федор ревет, рыдает, тяжело дышит, сопли, в глазах слезы, он кричит, что виноват, умоляет простить "Христа ради". Все это время четвертый держит голову Федора за волосья прямо, так чтобы его глаза были видны старосте. Уже 30, 40 ударов принял Федор. Староста закуривает новую папироску. В этот момент нервы у Федора совсем не выдерживают, и он уже визжит. Но свирепые розги не останавливаются. Каждый удар мучителен. Несколько раз Федор должен объяснить под розгами, за что он наказан, чтобы уж точно никогда не повторить свою провинность. Вот уже 60 ударов отсчитано, но папироска не докурена. Что ж, пусть посекут еще, да посильней. Последние 10 ударов - это уже совсем наковальня. Но вот и все: порка окончена. Федор еле встает, весь в крови, ноги едва слушаются. Он надевает свои белые панталоны, и следы телесного наказания скрыты. Только глаза выдают его. А староста говорит: "Иди к барину. Благодари за порку. Скажи, что для тебя это на всю жизнь наука. Он будет доволен."
!!!!!!!!!!!!!! ....Попробуем продолжить?
Действующие лица.
Богатый помещик Пеночкин - розовощекий , внешне сдержанный жизнелюб и сибарит. Англоман.
С челядью говорит тихим голосом. В имении поддерживает
идеальый порядок, люди всегда хорошо кормлены, опрятно одеты,обуты.
Староста Петр Нилыч - крепкий, невысокий 50-летний мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и нависающими над ней розовыми щечками. Как и барин, - не терпит беспорядка,- завидев оный, даже в мелочах,- скор на расправу,- виновных находит неуклонно... и , независимо от пола и возраста,- сразу ведет на конюшню. Редкий день обходится без свиста розог...,- челяди-то эвон сколько! К слезам, крикам и визгу секомых равнодушен. Всегда добивается, чтобы в перерывах на смену розог наказываемые выкрикивали свои провинности и клялись исправиться. Богобоязнен,- по большим праздникам не наказывает.
Старшая повариха Катерина - ядреная, круглолицая и черноволосая бабенка 40 лет; мужа забрили в рекруты давно; поначалу погуливала, пока за нее не взялся Нилыч. Одно время дворня поговаривала, что часто видят ее выходящей из флигеля старосты во внеурочное время. Да Нилыч быстро укоротил языкастых...
Повариха Ольга - миловидная улыбчивая девка осьмнадцати лет, месяц , как куплена на торгах.
Лакей Федор - холеный, упитанный 30-летний лакей; имеет гордый, самодовольный вид, любит покрикивать на поваров и буфетчика ,не пьет не курит, презирает "мужичьё", глуповат: ливрею носит, любуясь собой.
Исполнители.
Старший конюх Гаврила - крупный, неразговорчивый бородач 60-ти лет; любит лошадей; как и Нилыч, уважает порядок.
Кучер Чумазый - как зовут,- никто и не помнит,- черномордый, с "татарщинкой" в облике, вечно улыбающийся (даже когда злится и матерится) , 35-летний жилистый мужичонка невысокого росту, крепко сбитый; год назад от него подалась в бега с полюбовником молодая жена, за что Чумазый впервые был СТРОГО наказан; с тех пор баб недолюбливает, зло постреливая на любую узкими глазками. Дворовые девки уже пугают друг-дружку: "Попадешь-ко вот к Чумазому под розги!" И верно,когда ему случается сечь бабу, глаза разгораются, весь поджимается, стегает с оттяжкой, нелепо подпрыгивая и выдыхая что-то , вроде "Й-я-а-ссь!!",- наказываемые сразу взвывают, голосят, в ужасе тараща глаза на звероватые ужимки кучера, визжат от страха не меньше, чем от боли.
Лучше ужасный конец, чем ужас без конца...
Конюх Солдат - вернувшийся после 25 лет рекрутчины солдат. Семья вымерла. От предложенной барином «вольной» отказался: «Так привычнее, да и сытней, ваш бродь!». Был приставлен к лошадям в помощь Гавриле. Всю работу, включая и порку, выполнял добросовестно, без эмоций.
Кучер Петруха - веселый белобрысый 17-летний паренек. За любовь к лошадям и верховой езде был взят в кучера. Порол без азарта, слабо, - хотя и был наказан за это старостой дважды. Замечен в симпатиях к поварихе Ольге.
Еще действующие лица – дети Пеночкина (автор забыл о них, залюбовавшись на Чумазого- за -работой):
Сын Володя - мальчик 14-ти лет. Автор желает видеть его эдаким шалуном, коего батюшка водит на конюшню 2-3 раза в месяц, где и сечет «детскими» розгами самолично. Таким он и был.
Дочь Елена - тихая и мечтательная 15-летняя девушка. С тех пор, как 5 лет тому назад умерла матушка при родах, свои тайны доверяла только дневнику.
Гувернантка Натали - 23-летняя выпускница пансиона, месяц назад приглашенная для обучения детей английскому и кой-каким другим предметам. Французскому их успела обучить мать. Барин любил жену и только через 5 лет опомнился, что детки-то недоучены. Натали своих родителей не помнила и до пансиона жила с теткой,- болезненной мелкопоместной дворянкой, ныне слегка выжившей из ума…Кажется, звали ее Коробочкой. Место свое Натали получила от директрисы пансиона, чей муж некогда служил с Пеночкиным . С Натали барин был сух и строг, как и подобает истинному английскому джентльмену обходиться с прислугой. За месяц уже три раза бранил за то, что она чересчур мягка с детьми. Платил, правда, очень хорошо.
Поварихи сегодня забегались, срочно готовя внеочередной обед: как же,- к барину прибымши в гости с охоты его давний приятель-помещик , да еще говорят и писатель! Срочно разбуженный, после обеда прилегший лакей Федор таращил глаза и злым гусем шипел на поварих, торопя проклятое бабьё. Не любил их Федор, шпыняя ежедневно и любуясь собой со-стороны при этом : «Ну, чистый енарал… или – выше бери! Как вот распекает подчиненных на плацу!»
Когда за обедом вдруг барин тихо, но строго спросил лакея: « Отчего вино не нагрето?», - тот в ответ только слегка развел руками и виновато заморгал преданными глазками.
-« Ну, ступай, голубчик. Да позови Нилыча.» Федор, мелко переступая ватными ногами, вышел в коридор, добрался до гостиной, где ожидал аудиенции староста, и дрожащим высоким голоском проблеял: « Приглашают-с. Вас-с.». Староста сидел в глубоких думах об одном своем дельце. Прикупил на последней ярмарке вторую коровенку (семья-то большая, семь ртов, почитай), а лес-то на хлев надо у барина просить. Кумекал- проводит барин гостя и будет в благодушном виде опосля бесед да выпитого Но тут, по виноватому виду лакея понял сразу: «Оплошал, мерзавец! Теперь жди выговора за этих олухов…»,- крякнул и пошел важной, как всегда, походкой в столовую. Зайдя и приблизившись к столу, Нилыч торжественно поклонился гостю, затем барину, и уважительно наклонил голову, вслушиваясь. –« Э-э-э… Насчет Федора…, распорядиться. Обленился, мерзавец. Вино холодным подал. Да и вели десерт подавать».
- Будет исполнено-с,- поклонился староста и вышел, наливаясь краской стыда и злобы.
Федор стоял у высокого арочного окна, теребя руками пуговицу парадной ливреи, бледнея и путаясь в мыслях: ” Как же так-с? Два года – безупречно-с…ни единого замечания… Обласкан был не раз. Хвалил же барин! Да как хвалил-с! Говаривали-с: - Тебя, Федор, и Государю не стыдно показать. Молодец. Вышколен великолепно. И выправка и ручки и щечки- ну, - чистый ангел в ливрее. Молодец. Исправно служишь. И стать у тебя- истино царского лакея. Не иначе, как прежний хозяин крепко тебя школил. Небось, и наказывал часто?» -Никак нет-с, барин! За всю службу токмо два выговора имел-с! -« Ну-ну… Видать, это у тебя от рожденья. Хорошо. Так и продолжай. Авось, и у меня без выволочки прослужишь». -… Вот и дождался,- думал Федор. Он хорошо знал, что значили порою эти тихие слова барина- «Ступай, голубчик». Часто после этих слов, когда не было гостей, барин требовал подать кофей на балкон и, попивая, с тайной радостию вслушивался в свист и чмокание розог, что доносились от конюшни , стоны, вскрикивания и причитания наказываемых,- и приговаривал: ” Чуки-чук! Так яво! Покрепче! Так-так! Памятней! Чуки-чук!» Иногда визги и вой доносились такие, что мороз по коже шел, мурашки бежали по спине и волосы нехорошо пошевеливались. Да ведь пока бог миловал и Федор считал, что для «мужичья» -это так и надо. И представить себе никак не мог, что вдруг и его, такого красивого , в ливрее, ”что твой генерал”, стоя у зеркала, размышлял он,- и будет сечь какое-то грязное мужичьё!? Да еще – так сечь?! –Н-нет.. Все же он чувствовал себя любимчиком барина. Даже большим, чем детки. Ведь Влоденьку –то барин частенько на конюшню важивал-с. И крики-визги и вой сынка слыхивали-с мы не раз-с… А его-то, Федора, как и Еленку… Ни разу и не тронули-с… Как-же-с… Ну, да. Обидно, конечно. Оплошал-с… Не иначе, на сегодни – отставка мне. Николка будет обслуживать. А мне сегодни – отставка-с. Недопущен…
Из столовой вышел хмурый, с багровым лицом староста, подошел, остановился, грозно поглядывая из-под насупленных бровей: ” Иди скажи Катерине, чтобы десерт сами немедля подавали. Да передники почище одеть. Затем- ливрею в шкаф, да мигом ко мне.» -Слушаюсь-с! Лакей бросился на кухню. Копируя барина, тихо и четко выговорил Катерине: ” Десерт сами сейчас подадите. Кофей, коньяк, ликер и наливку. Буфетчик все уже на поднос выставил. Кофей на отдельном подносе выставьте и несите. Да передники на чистые сменить. А мы со старостой по-делу отлучимся.” Поварихи уважительно покивали головами, схватившись переодеваться. Лакей вышел в гардеробную, снял ливрею и легким шагом пошел к старосте, все не веря в конюшню. Нилыч хмуро взглянул: « Что, мерзавец? Догордился собою? Говорил я тебе: -Не к добру сие, гордыня твоя, говорил? Ты ведь уже возомнил, что бога за мотню ухватил! Слышал, чай, как на конюшне под розгой поют? Разжирел, свинья! Оленился! Уже и вино барину подогреть трудно стало? Ступай за мной, скотина!» Не слушая лепета Федора, староста двинулся решительной походкой. Мелко семеня и подрагивая ляжками, Федор шел за старостой, лепеча что-то неразборчивое и самому даже непонятное. В его мозгу никак не укладывалось, что разве это его, барского любимчика,- и вдруг ведут куда-то на конюшню, как какого-то грязного мужика или девку-егозу… Нет, это – неправда! Это какой-то сонный сон! Или он в бреду… Он даже ущипнул себя за руку,- больно! Никак и вправду,а? НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ЭТО-СОН!
Сон оборвался резкими запахами навоза и густого махорочного дымка. Двое конюхов и два кучера сидели на скамейках в просторном конюшенном помещении у распахнутых ворот, отдыхая от перевалки сена «на верха». Увидев хмурого Нилыча и Федора с красными пятнами на лице, мужики сразу все поняли и заулыбались: Ага. И девку нашу красную наконец-то привели причаститься,- бормотнул Гаврила. Нутром чуя некое презрительное высокомерие Федора к себе и удивляясь ему, мужики уже не раз говаривали о нем: И что за чудо такое? Мужицкая ли работа – тарелки ко столу подавати? А гонору- что твой барин! Ладно, как веревочка ни вейся… Посучит, стервец, ножками и у нас тут.. И улыбались, зная, что рано ли, поздно, а этому – бывать.
Поздоровавшись с мужиками, староста оглядел хозяйским глазом «светлое» помещение конюшни. Пол успели уже от сена подмести. Нилыч подошел в угол, где стояли три дубовые бочки с розгами в воде- детские пучки, с аршин, «ординарные» двухаршинные пучки лозы и березки и – «строгие»- толстые одиночные лозаны в соленой воде. Макнув палец в третью бочку , лизнул его и удовлетворенно кивнул головой. Рядом стояла многим знакомая дубовая лавка, отполированная с великим усердием. Буркнув Гавриле: «Готовьте к наказанию», староста пошел с обходом конюшни. Хоть и знал, что у Гаврилы и Солдата всегда порядок идеальный, да огляд нужон везде. Федор с последней надеждой буравил мигающими глазками спину старосты. Осанку по-привычке лакей имел прежнюю,держа перед мужичьем голову гордо. Ан прежнего высокомерия на мелком личике уже не было. Гаврила кивнул Солдату: «Скамью» и тот вынес тяжелую лавку на середину, начав разматывать привязанные к ножкам ремни для рук-ног секомых. Чумазый, весело оскаблившись, подошел к лакею и гаркнул в его отупелое лицо: «Сымай портки, да ложись!» Федор подрагивавшими пальцами теребил шелковый шнур пояса алых плисовых штанов с застежками под коленями, шевеля жирными пухлыми губами: « Зачем это? Што это? Барину вот все скажу…». Солдат, уже стоявший в ожидании у скамьи, по-армейски выкрикнул: «Молчать! Снять! Лечь!». Чумазый, ловко подпрыгнув, ткнул лакея заскорузлым кулаком в затылок и тот уже оказался у самой лавки. Даже кучер Петруха, впервые выявив такую прыть при экзекуции, подлетел к Федору, ловко развязал его пояс , дернул порты вниз и прихватил крепкой рукою подрагивавшие в коленях ноги Федора. Солдат, взяв нелепо качнувшееся дебелое тело за ворот полотняной рубахи и локоть, прижал его к лавке, тогда как кучер забросил ноги и вытянул их с силой на себя. Чумазый привычно и ловко накидывал ременные петли на конечности и затягивал их, упираясь ногой в ножки скамьи и вставляя клинья в кольца зажимов ремней. Петруха нес «парадный» стул со спинкой, ставя его напротив изголовья лавки , а рубаха растянутого на скамье лакея уже была завернута на плечи. Розовое и упитанное, с редкими курчавинками рыжей шерсти от лопаток и выше, тело растянутого тяжело дышало, нервно подрагивая. Широкий округлый зад (ну, чистая баба,- скалясь, пробормотал Чумазый, разминая плечи) подергивался, сжимаясь-разжимаясь вне воли хозяина. Федор все еще не верил происходящему…, пока не взглянул на ужимки Чумазого, чье лицо выдавало предвкушение сладкой мести. Полный страх все еще не охватил лакея, ибо сознание протестовало и не могло принять простой факт, что его БУДУТ СЕЧЬ. По вспотевшей коже разбегались крупные мурашки, так заметные в ярком солнечном свете, падающим из распахнутых ворот.
Явился Нилыч, удовлетворенно крякнув при виде разложенного на лавке тела. Кивнул на ворота: ”Закрыть. Двери – тоже. Эй! Штиблеты сымите. Да и эти, белые… чулятки – тоже… - порвать может.” Павлуха быстро стянул штиблеты и начал скатывать белые гольфы. Однако, ремни на лодыжках мешали. Пришлось выбить клинья, распустить ремни и тогда уж снять. Растянуть сильно, как это делал Чумазый, он не сумел и у лакея появилось чуть больше свободы движений. Он слегка засучил ногами, пытаясь освободиться. Этого никто не заметил в образовавшемся полумраке, где кроме подслеповатых длинных и запыленных окошек, отсвечивало матовой белизной только тело на лавке. –Непорядок,-подумал Нилыч,- надо указать помыть окна. Гаврила редко брался пороть сам, но тут, похоже, возжелал, стоя у бочки со «строгими», перебирал лопатообразной ручищей комли торчащих лозанов. –Не-не, Гаврила. Наказание ординарное. Но проберите построже с Чумазым эту свинью. Ишь, наел телеса на господских хлебах, что твоя баба. Обленился, мерзавец, что кот ленивый. Меняйте розги через десяток. А ты, негодяй, провинность свою всяк раз говори.
- Простите, Петр Нилыч,- заныл лакей,- Виноват-с. Вино не подогрел-с,- истово заглядывая в глаза старосты и все еще надеясь на некое чудо спасения. Конечно, его раньше, у прежнего хозяина пару раз наказывали, но это делал древний старик-сторож тонкими березовыми прутиками , да и давал не более 30-ти таких «розог», что секомые только чуть постанывали и вовсе не считали это серьезным наказанием, промеж собою похихикивая над старым добрым барином, коего и обворовывали чуть не дочиста.
-Виноват, так терпи и запоминай, скотина неразумная! Начали!- кивнул он стоящим с розгами у скамьи конюху и кучеру. Гаврила, ухмыльнувшись в бороду, высоко занес пучок красноталовых лоз и, шагнув к лавке, резко и со свистом влепил в подрагивающие полушария: « Ц-с-свич-чь!» Лакей взвизгнул, запрыгав на лавке и засучив ногами. Крутя от ужасной боли головой, он только успел краем глаза заметить резкое, в прыжке, движение оскалившегося в широкой улыбке Чумазого, шипяще-резкий звук…, и задохнулся от кипятком ошпарившей розги Чумазого, березовых четырех прутов, охвативших полный зад и с оттяжкой дернувшихся вниз и вбок: «Ш-ш-шач-чь!!» Судорожно, ступеньками, едва набрав воздух в легкие, Федор завопил в страхе озираясь и не видя ничего вокруг. Тело сначала «обмерло», затем задергалось в тщетной попытке упрыгать от страшной скамьи. Из глаз брызнули обильные слезы и следующая розга Гаврилы пока даже не прочувствовалась и только тупо впилась в верхнюю часть зада, оставляя на нем потемневший вспухающий след в четыре полосы. Солнце вышло из-за туч и протянуло через оконца над воротами ровные , с пляшущими пылинками, полосы через всю залу «светлой» части конюшни. Картина с важно восседающим на стуле старостой, двумя наблюдающими с ласковым интересом на скамье у стенки мужиками, и центром ее- растянутым на лавке лакеем и двумя азартно порющими работниками, приобрела некий тайный, религиозный смысл покаяния. Стали видны розово-краснеющие вспухшие полосы на дрожащих полушариях зада и красное от натуги, со слезами на подергивающихся в страхе щеках, лицо Федора. Порка мерно продолжалась, распугивая летающих вокруг закрытых ворот ласточек и стрижей поросячьим визгом и громкими, до хрипоты, криками наказываемого. Вот и по первому десятку отмахали. Гаврила отбросил измочаленный пучок в сторону и пошел выбирать новый. Чумазый тоже, стегнув в последний раз уж и вовсю истрепанным пучком березки и выкрикнув свое любимое: «Й-я-а-ссь!», склонив голову вслушивался в громкий вой и затем уж – тихое завывание некогда гордого «полубарина»… Староста резко одернул: « Не выть, баба! Что должОн говорить? НУ!» Продолжая подвывать, путаясь в словах непослушным языком, лакей промямлил с усилием: ”Ы-ы-ый! В-в-винн-новат-с! Простиит-тя! В-в-вино не нагрел-с! Прости-и-ите, пожалуй-ста-а!»
Нилыч удовлетворенно кивнул головой и промолвил приготовившимся к продолжению экзекуторам: ”Не частить. Пореже да покрепче его, свинью!» Он все еще помнил, как подвел его этот надутый индюк. И с удовольствием даже услышал очередной «Чвв-вятт-ть!» от новой розги Гаврилы. Следующий за ним поток воя и слез лакея только успокаивали душу раздраженного старосты. Чумазый вошел в раж, тряся вспотевшим чубом и выбивая своей знаменитой оттяжкой новые, невиданные визги, сопли и телодвижения секомого. Выпученные от боли и страха ожидания новой, доселе невиданной им боли, глаза Федора уже ничего не могли видеть от невозможности сосредоточить взгляд. Ему казалось, что следующего удара он не выдержит. Страх охватил его целиком и взвывания перешли на непрерывный вой и крик, перемежающийся тонким визгом. Он не мог управлять голосом, как и телом, что жило уже своей собственной жизнью, вертясь и прыгая, конвульсивно дрожа полушариями и суча ногами, пытаясь вырваться и уползти от раскаленных розог. Но вот и вторая смена на новые… Фу. Жарко стало даже ко многому уже привыкшему Петрухе, и только Солдат невозмутимо вглядывался в распухший исполосованный зад вертлявого лакея. Теперь уже с трудом удавалось услышать от едва ворочающего распухшим языком и облизывающего пересохшие толстые губы лакея его трудные извинительные речи. Староста не торопил, поругивая и давая отдохнуть усердным экзекуторам.
Автор с сожалением покинул сию энергическую сцену и, тихонько скрипнув дверью, вышел на залитый солнцем двор, поправляя сбитую набок шапку-невидимку. Увы, его ждали и другие действующие лица, пренебрежение к которым совсем не входило в его планы.
Еще сопровождая старосту с лакеем на конюшню, краем глаза он заметил, что совсем рядом, на скамейке под дубом сидели двое детей барина с гувернанткой. Очи гувернантки потупились при этом и она, пока еще не догадываясь о скорых событиях на конюшне, беспечно болтала с детьми на разные пустяковые темы. Однако, автор сразу заметил появившиеся на милых детских личиках столь разные выражения: у Володи оно стало равнодушно-насмешливым, но у Елены…- вдруг заблестели заинтересованно глазки и она заерзала, приоткрыв рот и желая что-то спросить у гувернантки. – Что вы хотели сказать, Элен?- спросила Натали девочку.
-Мисс Натали, можно я сбегаю на-немножко…, ну, по своим , ЛИЧНЫМ делам…, ну, вы меня понимаете, да?
-Хорошо, только ненадолго, Элен.
Сделав быстрый книксен, девочка скрылась, для вида уйдя по дорожке в сторону сада. Потом же, скрывшись за кустами роз, быстренько забежала за одну из сторон конюшни и , путаясь в оборках длинного платья, забралась по стоящей лестнице на потолок конюшни и полезла через наваленное там сено к широкому лазу над светлицей конюшни, где в это время неспешно шли приготовления к порке .Она легла, свесившись над краем люка и внимательно слушала и всматривалась в происходящее. В чем же дело, спросит недоверчивый читатель? Что за странные выходки юной уже почти-дамы? Не бред ли это взбесившегося автора ,а? Отнюдь, господа критики. Я ведь на плетке свято и истово поклялся писать одну только правду и ничего, кроме правды! Кажись, даже скамью грыз в истовом просветлении и к правде стремлении. Вот.
А дело-то все в том, что не более, как пару месяцев назад, аккурат в начале мая, в одно теплое солнечное утро, когда еще и гувернанткой в имении не пахло, гуляла наша барышня после завтрака в саду, и тут повели самого красивого из прислуги, одногодка Елены, - Васятку-буфетчика на конюшню, вот как теперь, поругивая и выговаривая. Девочка была совсем неравнодушна к нему, но папенька запрещали общение с прислугой, строго-настрого, пригрозив крепким наказанием. Володю уже не раз наказывали...., и он рассказывал, что это очень больно. Подкравшись, стоя за кустом у открытых ворот конюшни, Елена все-все видела и слышала, хватаясь за багровые от стыда щеки и впитывая каждый звук и каждую новую сцену. Когда похныкивающий буфетчик спустил брюки и на полусогнутых ногах плелся к скамье, у самой скамьи вдруг он бросил поддерживать их и попытался закрыть что-то так сильно торчащее у него между ног, на что один кучер хохотнул и сказал:Ба, да ты уже и мужичком становишься, Васька! Ничо! Это бывает.., щас мы его упокоим,-ложись давай. Мы и детскими умеем угомонить.» Барышня по врожденному любопытству , бывало, подглядывала на речке за купающимися голышом сверстниками-крепостными. Видела уже отличия у мальчиков и девочек там…, между ног. Но тут ее привело в неописуемый восторг это нечто, что так агрессивно и красиво вдруг стало торчать у буфетчика. Потом его привязали и стали сечь розгами. Он так красиво и весело подпрыгивал и громко, по-девчоночьи повизгивал, что барышня была очарована еще и этим. Ей ужас-как захотелось взять в руки розги и больно-пребольно стегать этого негодного мальчишку. Во-первых, чтобы он еще выше и сильнее подпрыгивал своей покрасневшей от розог попой, а во-вторых,- так ему и надо, противному трусу, что не может тихо перед сном прокрасться в спальню к ней и поговорить-поиграться. Если бы Васятка узнал бы про эти девичьи мечты барышни,- он бы сильно удивился, да и , чего греха таить, - испугался бы такого пристального внимания к своей особе. С сожалением вздохнула Елена, когда порка буфетчика так скоро закончилась. Всего-то пол-сотни…Нет уж! Она бы дала 2…, нет,- три сотни .., и не спешила бы так, а растянула удовольствие на 2-3 часика… Поглаживая пучочком розог, поглаживая-поглаживая…, а потом креп-пенько стегая! Вот. Об этом она исписала не одну страницу дневника… Теперь вот постепенно фантазия, не имея подпитки, стала чуть тускнеть. А тут еще приехала эта мисс и стала сразу уводить их в дом, как только заслышатся эти таинственные звуки порки. Вот же жалость!
Увы, здесь, пока она добиралась через этот пыльный сеновал, лакей уже лежал на лавке и его быстро привязывали. Так что это самое «торчание» она и не увидела, по-неопытности считая, что у мужчин это бывает перед поркой всегда… Но, красивую порку она все же увидела.
Пороли лакея гораздо, гораздо крепче, чем ее Васятку и двигался он так необычно и смешно, что ей пришлось крепко вдавить свой хохочущий рот в рукав платья, чтобы не выдать себя смехом. Правда, и не догадалась, что за такими воплями наказываемого никто ведь и не услышит. Как и она в начале порки не слышала окликов мисс и Володи. Потом гувернантка ушла в беспокойстве за пропавшую девочку. Уведя Володю в дом, сама Натали бросилась в сад искать негодную девчонку. Со страхом прислушиваясь к звукам порки, долетающим из конюшни, она зябко поводила плечами, боясь задуматься, как страшно будет ругаться отец, узнав о пропаже дочери. Тетя ее не трогала, называя «сироткой», но в пансионе за все три года пять-шесть раз воспитательница слегка высекла «тет-а-тет» и воспоминания о той боли заставили тоже волноваться , вслушиваясь в столь сильные крики наказываемого мужчины. -Да-а-а, решила она,- здесь вам не добрая воспитательница с ее тонкими прутиками в слабой женской руке, если уж ТАК вопит, да еще и мужик! Где эта негодная девчонка? Ах, зря я ее не наказывала! Теперь уж верно,- накажу!
Утомленный ползанием по сеновалу автор, едва не чихая от пыли, пополз к выходу на лестницу, оставив раскрасневшуюся барышню копить ее девичьи мечтания в столь суровой сцене. «Ах, если б знали, из какого сора. Растут стихи, не ведая стыда…», как спустя много лет напишет подружка ее внучки. Автор пер в столовую, где и присел,запыхавшись, на стул у дальней стенки, с робостию поглядывая на великого Ивана Сергеича, что так мало написал о своем добром приятеле Пеночкине, переложив таким образом это неблагодарное занятие на его, автора, слабые и хрупкие плечи.
Дверь на балкон была закрыта и звуки из конюшни сюда почти не доносились. Коньяк был уже уполовинен, когда хозяин любезно предложил приступить к кофе. Разлив по чашкам и пригубив, барин вдруг принюхался к чашке и отставил ее в сторону: «Извините, май дарли, я на минутку отлучусь.» Выйдя на кухню, резко спросил,- Отчего кофе селедкой пахнет?- Растерянная старшая повариха Катерина развела руками и тупо опустила очи : «Звиняйте, батюшко барин, не доглядела я. Небось, Олька опосля селедки руки не помыла и сразу кинулась молоть и варить. Вот оно и пахнет.» Барин в раздражении гневно раздул ноздри и открыл дверцы кухонного буфета, где стояли бочонок с кофе и жестянки с чаем. –А где кофейный совок? Вы что же, дурищи, лапами его хватаете?! Поварихи засуетились по кухне и наконец старшая нашла его в банке с сахарной пудрой. –Вот, батюшко, он. Гневно подрагивая щеками, барин ткнул пальцем в Олю: «Ты! Еще раз нарушишь мои инструкции,- пойдешь в свинарки. Руки после селедки мыть с мылом! И пользоваться приборами, а не хватать все руками!- Палец ткнул в Катерину,- А ты обязана приглядывать и учить! Впредь – не потерплю! А для памяти и за то, что опозорили меня перед таким гостем, - марш на конюшню обе. Скажете старосте, что я велел строго наказать. Эй, люди! Есть тут кто?- Из моечной выглянуло испуганное личико посудомойки. – Присмотреть тут на кухне, пока староста не придет и не распорядится.» Баба закивала головой, не смея и сказать ничего. Барин круто повернулся и ушел в столовую. Поварихи в спешке посеменили на конюшню. Оля, никогда не поротая своим прежним добрым хозяином, подрагивая нижней губой, спросила старшую: « А это очень больно будет, тетенька?»
Катерина, зло сверкнула на нее глазами: «Да уж накричишься под розгой, дура! Меня уж цельный год, почитай, не стегали, да вот из-за дурости твоей опять напорют! Однако, строгое- это видать мно-ого-о… Феклушу, уборчицу, в прошлом годе строго высекли, так день отлеживалась. Вот то-то, девка!» Они уже приблизились к конюшне, когда последний благодатный для истерзанной плоти лакея перерыв закончился, и он что-то нечленораздельное прохрипел сиплым голосом: «В-в-виавастсс… Ввин-но-сс не …грел-л-лс..»,- и шмякнулся толстой багровой от натуги щекой на мокрую, в слезах и соплях, поверхность скамьи. Вошедшие поварихи в ужасе остановились перед лавкой, не в силах отвести взгляд от страшной картины исстеганной и ужасно распухшей задницы. Белого цвета на ней не оставалось, иссиня-свекольные полушария слегка пошевеливались и на них подрагивали крупные , с клюкву, капли крови; некоторые тихо сползали по поверхности,кривыми тонкими ручейками подчеркивая такой непохожий от вспухающих полос рельеф полушарий, некогда округлых и бархатисто-матовых. Наказуемый тяжело дышал, чутко вслушиваясь в возникшую тишину и тупо разглядывая сквозь туман чьи то ноги и подол длинного сарафана, не понимая,- что это, зачем баба и почему вдруг баба. Ему уже чудилось, что все – позади и это он где-то в другом месте…, можь, на кухне или… еще где…
-Вона, какое дело у них со старостой было,- вспомнила Катерина про лакея, бледнея лицом вслед за Ольгой и никак не сумев оторвать испуганных глаз от жутковатой картины слегка ворочавшихся полушарий. Голос старосты заставил ее вздрогнуть:”Пошто это вы, голубушки, сюда без спросу заявились.а?” - Нилыч уже догадывался о причине, поняв, что не скоро теперь барин придет в благое расположение духа и начиная сердиться на этих …-Дак…, Петр Нилыч, я – за недогляд, а Олька вот руками опосля селедки кофей брала… Велели строго наказать, …обоих…,-перебирая передник руками, проговорила тихо Катерина. –Эх, дурищи-то! Опять порядка не знаете! Опять – двадцать пять. Ведь барина перед гостем оплевали! Ну, погодите, будет вам и строгое! Пока смотрите, как секут. Последняя перемена осталась борову! Дайте ему попамятней!
Уже вспотевшие от тяжких усилий работники молча переглянулись и ,тряхнув розгами, продолжили с неутихающей силой сечь распластанное тело мычащего из последних сил лакея. Чтобы не забрызгивать все кровью, они не стали больше обрабатывать зад, и Гаврила стегал спину, а Чумазый –ляжки. Федор опять засучил-задергался ногами, тонко и протяжно завыв, взвизгивая порой после особо удачных захлестов Чумазого. К концу на спине образовались равномерно вспухшие красно-синие полосы, а задняя поверхность ног до самых колен покрылась множеством вспоротых полос с кровавыми капельками. Бабы в ужасе пытались закрыть лица ладонями, но староста остановил порку и строго прикрикнул на них: «Не сметь, негодницы! Смотрите, что и с вами будет!» Бабы опустили руки вниз, сцепив до хруста в пальцах и вдавливая их по центру белоснежных передников, будто вдруг захотели по малой нужде…
- Ф-ффу-у.., устало вздохнул Гаврила и бросил укоротившиеся розги в кучу использованных. То-же сделал мокрый от пота Чумазый, скорчив на звероватом лице мину сожаления, как бы говоря: «Как, неуж-то уже и кончено? Я только во вкус вошел…» . Петруха быстро подскочил к скамье и распутал ремни, зная, что нерасторопность старосту злит. Нилыч вгляделся в распухший, кровоточащий зад лакея и кивнул Солдату,- Обработай малость. Штаны измажет, скотина эдакая. Солдат заглянул в каморку, вышел с чистой тряпицей , макнув ее в рассол со «строгими», отжал слегка и прошелся по разукрашенным полушариям,придавив поясницу тяжелой лапищей. Резкое взвывание и дробно-мелкий стук ног о поверхность лавки заставили ухмыльнуться мужиков. Убедившись, что крови нет, Солдат резко натянул рубаху лакея вниз, гаркнул ему на ухо, - Встать! Одеться!-, от чего Федор, всхлипывая и ничего кругом не видя, начал судорожно натягивать тесные штаны, ставшие совсем тесными.. Поскаливаясь, Чумазый помог, вздернув их вверх и заставив того в немом крике некрасиво растянуть рот от боли. С трудом дотянувшись до штиблет и зацепив негнущимися пальцами белые гольфы, он попытался сесть на лавку обуваться. Взвизгнув , будто это была раскаленная сковорода, он растерянно посмотрел на старосту. Ладно, махнул рукой тот: «Иди так. Зайдешь к Знахарке во флигель, пусь тебе энти места помажет чем там у нее.. Отлежишься до ужина, а потом – стол барину накрывать! Да гляди у меня, мерзавец! Ошибись хоть раз, - вдвое больше получишь! Благодари за науку, свинья и марш отсюда!» Федор , низко кланяясь, стал бормотать севшим голоском: «Благодарю за науку, господин староста. Благодарю-с…»
-Что ж, Катька! Твой черед наказанье получать. Скидавай одежку до рубахи и марш на скамью! – отчетливо прозвучала команда старосты. - Пороть вы будете,-кивнул он Солдату и Петрухе. –Да сил у меня не жалеть! И не мазать! Не то, знаете, что с вами будет! Строгое,- оно и есть строгое! (Продолжение следует)
Автор вынужден пока прекратить это безрадостное, непутевое и вполне даже бессмысленное занятие – пересказывание виденного при его-то абсолютной безграмотности и , можно даже сказать,- придурковатости. Ну, не дал господь талантишку, так чего лезешь, скважина, с суконным рылом в калашный ряд. Тьфу и тьфу на его странные и необузданные амбиции. Кидайте в него камни все, кому не лень! Он бы и сам, коли не устамши вот так, перечел бы и распатронил этот бред виртуалиста! Устал , будто вместо Чумки прыгал у скамьи. Звиняй, граждане чесной народ. И смелее топчи его, собаку шелудивую!
Солдат насухо протирал скамью, готовя ее по раз установленным «инструкциям» (любимое слово барина). По ним «детские» вязались в пучки из 4-6 прутиков, кои в вершинках только выравнивались. Давалось ими обычно по полусотни ударов с перемен
#1294 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » О ЛЮБВИ » 04.09.2008 18:45:31
Не богу понять почему моя дшерь последние полгода пишет исключетельно от мужского имени
* * *
Увидев звездный мир над головой..
И не придав значенья массе фраз..
Я так мечтал всю жизнь дышать тобой..
Я так хотел забыть, что после нас...
Пойдем со мной...
Туда где не было кого то ближе
Пойдем со мной...
Я так хочу чтоб все осталось в памяти поглубже..
Тише..
Задумав изменить себя - меняй..
Но только не выбрасывай меня..
Придумав новый мир не предавай..
Тот мир, в котором был когда - то я..
Пойдем со мной...
Туда где не было кого то ближе
Пойдем со мной...
Я так хочу чтоб все осталось в памяти поглубже..
Тише..
пускай чуть чуть, пускай стоят часы..
Все временные рамки - просто к черту..
земной наш мир по капелькам росы..
Я соберу как звенья на цепочку
#1295 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Тайнопись плоти ( Натали Клери) » 31.08.2008 00:28:34
- Serge de K
- Ответов: 1
ТАЙНОПИСЬ ПЛОТИ
Натали Клери
Если смотреть на пламя, - оно лишь по краям оплавлено красным , и в этих сумерках сознания происходят удивительные вещи. Фантазии. Творчество . Как я люблю красный цвет! Этот цвет делает картину мажорной, торжественной и тайной. Этот цвет , которого боялись многие художники. К красному какой цвет не возьми – он бледным становиться. Опасное соседство цвета. Опасное соседство реальности и фантазии. Красные фантазии побеждают….
Моя спальня… она красного цвета. Я откинула одеяло, убегая из заманчивой теплоты кровати. И цвет моего лака на ногах – тоже красный…
Реальность и фантазия, желаемое и действительное…
а как же все таки хорошо, это утро. Утро, когда не надо никуда спешить …утро выходного дня.
Ночь была жаркой и вязкой, но она была замечательной... нет, она была мучительно страстной….
Вечер. Ты . Я.
Я на кровати… пеньюар холодит тело, он закрывает его, но делает доступным для тебя. Парадокс, но жизнь состоит из парадоксов.
Ты взял меня за щиколотку и притянул ступню к своему лицу.
Ты вдыхаешь запах ступни, я зная насколько ты любишь это делать, я знаю что плоть твоя уже возбуждена и ты хочешь уже поцеловать мою ступню, ты готов облизать каждый мой пальчик, втягивая в себя аромат тела.
Но ты не торопишься. Сегодня у нас другие планы, сегодня ночь наших желаний…
Я шепчу тебе …. Ты угадываешь слова по движению моих губ, по моему взгляду…
На коленях. Я стою на коленях перед тобой.
Как приятно это чувство, быть на коленях перед тобой, когда колени и поясница начинают неметь, как пальцы чувствуют ворс ковра, знать и видеть как твоя плоть уже напряжена до предела, чувствовать твой взгляд на себе, на своих плечах, попе, пятках…
А ты- ты рядом и стоит только протянуть руку... нет даже не руку, можно уткнуться в тебя головой, и ощутить твой запах.
Но сегодня , сейчас я чувствую, как ты сковываешь мне ноги, и это не фантазия, это реальность – холод браслетов на лодыжках и звук закрывающегося замка…. Это реально, мои ноги скованы, они получили «славное» украшение….
Я раздвигаю ноги чтобы проверить длину цепи…сколько свободы ты отпустил мне сегодня?
Много. Цепь длинная, более полутора метров. Я стою, а ты спокойно привязываешь кожаным ремешком кованную цепь к моей талии. Я вижу, как цепь теперь струиться от моего лона вниз, и разделяясь как змеиный язык охватывает мои щиколотки.
Шаг. Ещё шаг. Ещё. Кровать. Я валюсь на неё, ползу к изголовью и … опять я на коленях… голова моя уткнулась в подушку, я чувствую как ты взял меня за талию, как твои пальцы впились мне в кожу, чуть больно, но я люблю такую боль… это тут в нашем мире с тобой я принимаю от тебя любое испытание, испытание на терпение и пытку болью… я закусила край подушки , чтобы не закричать… ты вошел в меня дерзко , нагло, с силой вогнав свою плоть в плоть рабыни…да я твоя раба, я твоя в этом мире, и хочу быть твоей, хочу испытать всё, что предложишь мне ты…
Утро . Красная спальня. Я встаю с кровати. На ногах до сих пор кандалы. Я заснула в них, вчера не было сил ни попросить о свободе, ни сходить в ванну…
Душ. Надо идти в душ. Притянутая к талии цепь не мешает идти, и я понимаю, что она не заботит меня, цепь сжилась за ночь со мной… а вот браслеты… браслеты на ногах прокручиваються и могут через несколько часов просто натереть мне лодыжки…
Душ. Струя воды смывает ночной пот и страсть, остатки макияжа и твой запах…
И только цепь вода может она смыть…. Ладно…
Завтрак. Я на кухне, халат не закрывает полностью ноги и я всё время смотрю на цепь…
Присела на стул. Цепь брякнула и расположилась возле моих ног. Я наступила пяткой на неё. Боже, какая она холодная…
Надо идти в магазин. Как? В чем? Примерила брюки . Нет, длинна цепь, но не для брюк.
Юбка. Самая длинная… Ммм…Только щиколотки открыты…
Надеваю туфли на высоком каблуке… не стильно , но пойдёт…
Открываю дверь…. Надо идти…как страшно, стыдно сделать такое простое движение – шагнуть в обычный мир, мир , в котором есть законы и эстетика поведения, традиции и общепринятые нормы морали…как страшно и как безумно здорово ощущать этот адреналин – это пограничное состояние между нашим и их миром…
Делаю шаг…
Первый шаг в реальный мир сделан. Я спустилась по лестнице , прислушиваясь к тихому , но всё таки различимому звону моих цепей. Цепь касается моих ног, каждый шаг – и цепь отмечает его касанием о моё тело, прокручиванием браслетов на щиколотках… она отмечает моё время.
Магазин. Трое в очереди. Стою. Цепь притаилась, но стоит мне переступить с ноги на ногу – и она отмечает это тихим перезвоном.
Рассчиталась в кассе, делаю шаг … неловкое движение и цепь стукается по металлической перегородке. Характерный звон. Кассир недоуменно смотрит то на меня, то на перегородку. Она явно не понимает что может вызвать такой звук. Улыбаюсь поддельно - натянуто и ухожу. Всё надо домой.
В коридоре, скидываю туфли, поднимаю подол юбки и тут же осматриваю ноги – да потёртости есть , но жить можно… да и всё равно снять я их сама не могу. Да и хочу ли?
Отпуск можно проводить по разному. Лучше всего – дать волю своим фантазиям, своей страсти, откинув мир обыденных вещей, погрузиться в свои мечты.
Третьи сутки я -Та, которая в цепях. Та, которая хотела почувствовать, что это такое – быть рабыней своего Господина, чувствовать не только душой, телом свою принадлежность.
А вот к кандалам оказывается я привыкла… странно , но я не думаю о том как и когда он снимет их с моих ног…
Я выбросила тапочки….Мои прелестные тапочки, которые я любила. Рабыня не имеет право носить обувь… И я хожу дома босиком.
На кухне почувствовала как Ты смотришь на мои пятки. Да , они потемнели, стали темно коричневыми , я почувствовала твой взгляд… И встала на колени. Ты опустился сзади, откинув подол халата и нагло, без особых церемоний вошел в меня… Вот тогда я царапала ногтями ковер, выла, кусая губы , а Ты, Ты … просто владел мной… Как здорово быть желанной…. Именно так….
А потом я обессилено лежала на полу, не в силах даже встать…Внутри меня бурлила страсть, ты гладил моё истерзанное тело, нежно –нежно твои руки касались моей кожи…
Месяц свободы от привычного мира, месяц моей мечты.
Ты решил заменить мне кандалы. Что ж , правильно, вероятно так надо.
Свечи горят уже долго, я сижу на полу перед тобой. Новые кандалы оказались женскими кандалами середины девятнадцатого века, с потёртыми браслетами и цепью…
Какая женщина носила их? А может быть много женщин ? Ты раскрыл браслет. Как долго я мечтала об этом моменте – моменте , когда холод железа коснётся моей щиколотки.
…Может быть женщина плакала или наоборот равнодушно смотрела как кузнец вставляет раскаленный метал в проушины, как ловко и быстро бьет по нему молотком, отчего метал плющится и склёпывает части браслета . Надолго? Навсегда? За что? Женщина перевела взгляд на горн. Но вот и вторая заклёпка встала на место. Всё. Женщина встала со стула . Босая, она прошлёпала по холодному полу. У дверей конвойный посасывал трубку…
Ты вставил заклёпку и первый же удар молотка сплющил её. Я стала новой владелицей этих кандалов.
Вот вроде бы и всё. Я придирчиво осмотрела эти оковы, да , они были много тяжелей, и эта тяжесть была не только физической.
Весь вечер я прозвенела ими. Кухня, коридор, зал, опять кухня. Я прислушивалась к этим новым ощущениям, новому, глухому звяканью старой цепи, кожа привыкает к браслетам.
Длина цепи разрешает мне не семенить а ходить, иногда звенья цепи касаются моих пяток…
Сажусь в кресло и включаю свою любимую тайную кассету… Забираюсь в кресло с ногами, благо цепь разрешает мне это сделать. Рука ныряет в разрез халата. Тру себя, волосики чуть отрасли на лобке , губки стали влажными. Поправляю браслет на ноге . Да… закована как надо. Как хотела.
Рука трёт, ласкает , пощипывает… мммм…. Стон …
В постели хочу раскинуть ноги . Ты лег со мной . Рука твоя гладит ногу, играет с сосками.
Ты привстаешь и поднимаешь рывком за цепь мне ноги . Больновато, ну ничего, терпимо, я кладу ноги тебе на плечи, браслеты касаются твоей шеи, а цепь раскачивается, едва не задевая мою грудь.
Я закрываю глаза, чувствую как ты вдыхаешь аромат моих ступней, как ты вошел в меня, как всё внутри заполнено тобой, только тобой…
Это невозможно описать, эти чувства и эта страсть, с которой ты любишь меня. Я твоя. Я так хотела.
Постель смята, она мокра от нашего пота, сока, моих слёз…
Завтра ты уйдёшь на работу, в тот мир, я же буду ждать тебя тут, в нашем мире, где есть Ты – мой Хозяин, мой Господин , и я – закованная рабыня.
А сейчас хочется немного боли, любви и нежности. И это всё будет. Я знаю.
Я помню как это началось… Ты надел мне на щиколотку браслет… тонкая золотая цепочка, маленький замочек… он ласково обвил мне лодыжку, прикосновения его были почти не слышны, я забыла о новинке через час, было ощущение того, что он всегда был на мне. Как здорово… это потом ты заменил мои серьги на те, которые ношу теперь постоянно, и я опять быстро привыкла к их тяжести, к их существованию в моих мочках, и это опять было так просто…. Каждое утро глядя в зеркало, я сначала замечала их матовое поблёскивание, но вскоре они сжились со мной, и стали моей частью…
В постели , после часов любви, ты ласкал, гладил мои ступни, целовал мои ноги, а потом надел кольцо на палец ноги … этот золотой ободок, так с трудом прошел и встал на своё место, что я чуть не вскрикнула от боли, кожа покраснела, но вот , этот миг – кольцо обхватило палец, и заняв своё место сразу перестало напоминать о своём присутствии.
А через неделю вторая нога тоже получила такое же колечко… Когда я спросила как их снимать, ты просто сказал – никак. Только распилить. Что ж буду носить эти кольца… как странно видеть свои ступни , с красным лаком, который никогда до тебя не делала, с золотом колец , с браслетом на щиколотке… потом была боль. Быстрая, как укус пчелы… это в мой пупок вставили метал. Защелкнули замочек. А потом я сама подставила свои соски- это было уже более больно, боль пронзила мою грудь, и когда шарики сжали мою плоть, я поняла, насколько мне это нравиться, как изменения моего тела изменили мою чувственность…. Ты ласкал потом соски, и я чувствовала … метал, сосок, вот опять шарик вжался в тело, а вот ты чуть потянул шарик на себя и боль пронзила сосок…какие разные ощущения, и как они захватывают… Понимая, вот ласка, приносящая боль, но боль сладкую, боль от которой так приятно, появляется желание усилить её, получая ещё большее наслаждение…
Ты поставил меня на колени. Ты любишь это делать, тебе нравится такая поза, и я сижу, опустив голову …
Сейчас ты наденешь мне ошейник… столько раз я предствляла этот момент, рисовала его в своём воображении, переживала это каждый раз по новому…
…может быть ты привёз меня в маленькую кузню на окраине города, или нет, мне наденут ошейник на площади, при скоплении зевак и прохожих… нет, сталь схватит меня за горло в старом , полуразрушенном замке…
я представляла такие моменты, они были разными, но вот так просто, обыденно… ты свёл концы ошейника на моей шее и продел простой замок… поворот ключа… никаких слов, минимум эмоций, как выкурить сигарету…
Я вспоминала стихи Тануки…
Как красиво уходят под юбку оковы!
Как прекрасно ошейник на шее сидит!
Я рабыня опять, я невольница снова,
До чего же мне нравится в зеркале вид!
...Да это про меня… и как хочется встать, разогнуть спину…но ошейник и цепь, вмурованная в стену моей спальни не пускают… сижу… вспоминаю стихи…
Тяжесть этих оков для меня как спасенье,
Словно музыка их ледяной перезвон.
Только в них я познала любви наслажденье,
Только в них потеряла я скуку и сон.
...Да я сама хотела этих ощущений, моё тело , душа хотела такой судьбы
Танука писала о желании, о том , о чем мы молчим...
И теперь наконец заклеймили мне попку
И истёк до конца испытательный срок.
Я стою в кандалах, раскалились заклёпки,
Ждут меня наковальня, кузнец, молоток!
Мне подруги теперь предрекают страданья,
Но я знаю: в душе они, все до одной,
Если будет предложено, без колебаний
Захотят поменяться местами со мной!
Опасное соседство реальности и фантазии. Красные фантазии побеждают….
Моя спальня… она красного цвета.
Реальность и фантазия, желаемое и действительное…
Как это просто... пошевелилась...кандалы звякнули ... ворс корва приглушил их перезвон.... скоро утро...
#1296 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Стихи от Тануки » 29.08.2008 16:01:57
- Serge de K
- Ответов: 0
Лично мне понравилось, не знаю как вам ...
http://www.stihi.ru/author.html?tanuka
#1297 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Юмор » 28.08.2008 11:19:28
Понравился стишок Аркадия Арканова...Вспомнил, что в середине 80-х я то же был на месте героев этого произведения, но увы тогда так и не "кончил"
A. Арканов
Помнишь нервное пламя свечи,
Помнишь наши желанья, родная?
И возникло сомненье в ночи:
Мы с тобою не кончим, я знаю.
Ты тогда закусила губу,
Скрежетала зубами от боли:
- Нет, ты кончишь, я верю в судьбу!
Кончим вместе! Ты что, хуже Толи?
Кончишь ты - я тебе подсоблю!
Дай мне руку! Я сильная баба!
- Нет, не надо! Я так не люблю.
Плюнь в меня, потому что я слабый.
Ты кричала и била ногой,
И рвала и кусала подушку:
- Напрягись, напрягись, дорогой!
Просыпалась от криков дочушка.
Ни орехи, ни кофе, ни чай
Не давали мне бодрость и силу...
Ты не жди меня, Лена, кончай...
Я потом кончу с Люсей и с Милой.
И кончали друзья за стеной.
Кончил Вася, и кончил Никола...
Так холодною зимней порой
Мы кончали партийную школу.
#1298 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » Юмор » 27.08.2008 16:56:19
Месяц назад завел крысу (мужского пола, то бишь крыс), но после того как прочитал нижеприведенный "вирш", решил подружку ему не приобретать, а то вдруг вот так случится:(
Предупреждаю, стишок грустный (даж очень):(
PS. Тематика прослеживается отчасти........
* * *
Посадили хомячка в клеточку,
В ней подушечка и опилочки,
Только нет у хомячка девочки,
Но есть кормушечка и поилочка.
Очень грустно хомячку жить без подружечкии,
Очень грустно хомячку да без милочки
И не радует его ни подушечка,
Ни кормушечка, ни поилочка.
Подарили хомячочку подружечку,
Очень беленькую и пушистенькую.
А подружечка изгрызла подушечку
И закакала поилочку чистенькую.
Стало жалко хомячку той подушечки,
А особенно-то жалко поилочки,
Темной ноченькой загрыз он подружечку,
Закопал пушистый трупик в опилочки.
А наутро загрустил-запечалился,
По своей пушистой беленькой деточке,
Он кормушечку сломал от отчаянья
И повесился на прутике клеточки.
Жаль его и жаль хомячку-блондиночку,
Вышла сказочка плохая-противная...
А хомяк - он тупая скотиночка,
Да к тому же еще агрессивная.
#1299 Re: Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » "Счастье" (М.П. Арцыбашев) » 27.08.2008 11:07:38
Бррр! Жуть какая!
Полностью согласен! У меня, кстати, были большие сомнения по поводу выкладывать это произведение или нет ...
#1300 Литература БДСМ. Юмор. Творчество форумчан. » "Счастье" (М.П. Арцыбашев) » 26.08.2008 16:39:35
- Serge de K
- Ответов: 3
Вместо предисловия Прозаик, драматург, публицист Михаил Петрович Арцыбашев родился 24 октября (5 ноября) 1878 г. в Харьковской губернии. Учился в Ахтырской гимназии, в харьковской Школе рисования и живописи (897 - 1898). С 1894 г. заметки, репортажи, рассказы в провинциальных газетах. В 1898 г. переехал в Петербург; обзоры выставок, карикатуры, юмористические рассказы в "Петербургской газете", "Петербургском листке", журнале "Шут". Книга "Рассказы" (т. 1 - 2, Петербург, 1905 - 1906), романы "Санин" (1907), "У последней черты" (1910 - 1912), повести "Миллионы" (1908), "Рабочий Шевырев" (1909), драмы "Ревность" (1913), "Закон дикаря" (1915).
Сборник размышлений "Вечный мираж", написанный в 1919 г., издан в 1922 г. в Берлине. В августе 1923 г. эмигрировал в Польшу. Один из руководителей и постоянный автор газеты "За Свободу!". В Варшаве изданы сборник "Под солнцем" (1924), пьеса в стихах "Дьявол: Трагический фарс" (Варшава, 1925). Статьи из газеты "За Свободу!" собраны в книгу "Записки писателя" (Варшава, 1925).
Умер 3 марта 1927 г. в Варшаве. Посмертно вышла книга "Черемуха" (Варшава)
А вот и сам рассказик
http://lib.ru/RUSSLIT/ARCYBASHEW/happiness.txt